***

На разноцветные огни в комнате можно смотреть очень-очень долго — как на отражение детской сказки в хрустальном шаре. Они живут своей жизнью: переливаются медленными волнами по стенам, сплетаются в пятнистую мозаику на мебели, рассыпают блики на стекле окна, за которым царит синяя зимняя ночь. Свет телевизора мерцает с особой мягкостью, словно сам подстроился под новогоднее настроение: он светится неоново-синим, алым, мягко-зелёным — отражая гирлянды, обвивающие полки, зеркала и подоконник. Запах хвои, будто невидимая струя воздуха, льётся с настоящей ёлки, стоящей в углу. Иней ещё едва заметно блестит на её иголках, упрямо не тая в тепле комнаты. На нижних ветках покачиваются игрушки — стеклянные шарики с пыльцой серебра внутри, деревянные олени, фигурка смешного Деда Мороза в вязаном колпаке. Все эти мелочи они со Славой выбирали вместе, задыхаясь от мороза и смеха в витрине магазина на углу. Тогда ей казалось — если он её возьмёт за руку, она растает посреди улицы, как снежинка на ладони. Сейчас в квартире тихо. Только гирлянды негромко потрескивают — будто разговаривают между собой крошечными искрами. Где-то глубоко в доме тикают часы, отбивая ритм, как пульс комнаты. Кира сидит на полу, закутавшись в тёплый плед, и машинально гладит подол домашней футболки. На щеках ещё тёплится румянец — не от жара, а от чувства: чего-то не хватает. Не чего-то — кого-то. Славы. Она ждёт не Новый год, она ждёт его шагов в прихожей, его голоса, который чуть хрипнет от мороза. И взгляд, которым он смотрит на неё, будто она и есть этот праздник. Она кидает взгляд на часы — стрелки переливаются в гирляндном свете, движутся слишком медленно. Словно время упрямо топчется на месте, только дразня. И вдруг — хлопок входной двери. Легкий сквозняк проносится по полу, качнув игрушку на нижней ветке ёлки. — Я дома! — его голос — как вспышка фейерверка внутри неё. — Ого! Ты уже украсила всё. Красота какая! Она встаёт, будто проснулась, появляется в проёме, слегка зацепив плечом дверной косяк. — Мне кажется, я немного переборщила… — она опускает глаза, будто извиняясь перед своим собственным уютом. — Перебор — это не про тебя, булочка, — и вот он рядом. Его голос — как глоток горячего шоколада, обволакивает, растекается по коже. Он обнимает её, притягивая ближе, и ей приходится слегка встать на носочки. Его куртка ещё холодная снаружи, но от воротника уже тянет знакомым парфюмом — терпким, древесным, любимым. От этого запаха в её груди зажигается крошечный костёр. Первый тёплый огонёк вечера. Она улыбается — не сразу, а так, как улыбаются, когда долго держали дыхание. — Что купил? — шепчет она, прижимаясь к нему щекой. Он не отвечает сразу. Его улыбка медленно расцветает, как искра на фитиле: лукавая, нетерпеливая. — Подарок тебе, котёнок, — говорит он, склоняясь к её уху. Его голос — чуть ниже обычного, с мягким вибрато, от которого мурашки катятся по спине до самых пяток. — Так еще рано для подарков, Слав, — с ее губ срывается смешок. — Что ты задумал? Он не говорит ни слова — только берет её за руку, как-то особенно решительно, и ведёт в спальню, где полутень словно ждет их. Пакетик в его руке тихо шуршит — звук этот легкий, но почему-то в голову бьёт, как колокольчик тревожного предвкушения. Через полупрозрачную ткань виден намек — кружево, как морозный узор на окне. И Кира уже догадывается. И это странное чувство — смесь застенчивости, волнения и оглушающего интереса — расцветает в груди лёгким трепетом. Она не любит долгого ожидания, особенно когда внутри всё замирает, будто перед прыжком в воду. Слава осторожно усаживает её на кровать. Мягкость матраса чуть пружинит под её весом. Он садится рядом. От него идёт такое тепло, будто он сам только что вернулся с улицы и теперь тает — медленно, приятно. И в этом тепле есть что-то надёжное. Он достаёт подарок — и в комнате становится чуть тише, будто даже воздух затаил дыхание. Комплект белья — тонкое, изящное, будто сотканное из дыхания. Тёмно-синий, как зимнее небо в морозную полночь. Кружево нежно мерцает в свете гирлянды, отражаясь в его глазах, которые смотрят на неё так, будто весь мир — это она, сидящая здесь, с чуть растрёпанными волосами и большими, удивлёнными глазами. — Это действительно для меня? — голос Киры звучит почти шёпотом, с ноткой смущения и лёгкой улыбки в уголках губ. Она наклоняется, прищуривается, будто проверяя, не шутка ли это. — Ну, речь не обо мне же, — отвечает он с той игривой мягкостью, в которой живёт всё его обаяние. Его глаза соскальзывают на комплект — и снова на неё. — Этот цвет тебе подойдёт. Особенно… если ты позволишь мне это увидеть. — Значит, ты бы это надел? — отшучивается она, но голос выдает волнение. Ладони становятся теплее, дыхание — чуть чаще. Слова — всего лишь слова, но Слава смотрит на неё, как будто она уже сказала «да». Его взгляд — прикосновение само по себе. Нежное, обволакивающее, внимательное. Он тянется рукой — медленно, будто спрашивая разрешения, — и легко касается её щеки, чуть приподнимая подбородок. Его пальцы тёплые, почти невесомые. Его поцелуй — мягкий, сладкий, усыпляющий тревоги. Мир сужается до этого прикосновения. Она отвечает — чуть неуверенно, но искренне, как будто её сердце подтолкнуло её к нему. И тут всё — взгляд, тёплая рука на талии, свет от гирлянды, лоскутное одеяло на краю кровати — сливается в одно ощущение: «ты в безопасности». Но он отстраняется — совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть в её глаза. В них — вопрос. Его ладонь медленно скользит по её спине, замирает. Он ничего не торопит. Просто ждёт. Греет своим вниманием, будто пледом. Кира чувствует, как внутри всё становится прозрачным, дрожащим, уязвимым — но и сильным одновременно. Она кивает. Сдаётся. Не ему — себе. Желанию быть красивой в его глазах, почувствовать себя новой, хранимой, значимой. Она уходит в ванную. Тихо прикрывает за собой дверь. И там, под светом лампы, разворачивает этот тёмно-синий шёпот ткани. Она медленно надевает комплект, ощущая прохладу кружева, которая плавно тает от тепла кожи. В зеркале — совсем другая она. Уязвимая, будто бы открытая — но в этом открытии есть сила, которую она пока только начинает узнавать. Кира уже тянется, чтобы прикрыться руками — как вдруг он появляется в дверном проёме. Стоит молча. Смотрит. Долго. Его лицо меняется, в нём появляется что-то хищное и бережное одновременно. Он скрещивает руки на груди, будто сдерживая себя. — Я же говорил… — голос его чуть хриплый. — Словно для тебя шили, котёнок. Он делает шаг. Потом ещё. Ступает так тихо, как будто по снегу. Его присутствие заполняет собой всё вокруг — и её в том числе. — Слава! — она инстинктивно делает шаг назад, оглядывается в поисках чего-то, чем можно прикрыться. Смущение взрывается во всём теле. Он касается губами её шеи. Дышит медленно, горячо. Его ладонь скользит по её руке, не торопясь, будто рисуя на коже невидимый узор. И с каждым его словом, каждым движением её тревога отступает, а смущение плавится, как снег на солнце. Остаётся только ощущение, что он действительно видит её. Всю. Он поднимает её на руки. Для него это будто ничего не стоит — легко, уверенно, как будто так и должно быть. Кира инстинктивно обнимает его за шею, вдыхает знакомый аромат — теперь в нём смешались мороз, дом и чуть-чуть… её. В спальне мягкий свет гирлянды мерцает в отражении зеркала. Слава опускает её на край кровати и смотрит в это отражение, чуть прищурившись. — Я не думал, что расположение этого зеркала такое удачное, — усмехается он. И тут, сидя рядом, с её ладонью в своей, он шепчет: — Посмотри на себя… Это красиво. Ты — красивая. В этом, без него, всегда. Просто… позволь себе это почувствовать. Она знает, к чему он клонит. Он знает, чего хочет в данный момент. И он дает ей это понять, красноречиво надавливая сзади, чтобы она почувствовала, как напряжение возросло до определенного градуса. Должен сказать, довольно сильно… В несколько раз горячее, чем он. Руки Славы сжимают ее бедра. Простыни неубранной постели, в которых девушка любила подольше понежиться по утрам, холодят спину. Ткань пахнет чистотой, но хлопку далеко до ласки. Слава, кажется, способен быть везде одновременно, осыпая поцелуями ее лицо, прикусывая за ухом и мурлыча в предвкушении в такт возбуждению. Бретельки ловко соскакивают с плеч. Лиф скользит и щекочет соски на груди, которые он сжимает ладонями. Первый стон срывается с ее губ, и в нем слышится вся ее застенчивость, смущение, неловкость с похотью. — Малышка моя, — горячо шепчет он, медленно снимая остатки своей одежды. — Неожиданно? — последний вопрос ставит конец сомнениям, когда парень ласкает и прижимается ближе, чтобы ответить. — Я долго ждал этого, котенок. Я мечтал о тебе, — ладони мягко сползают к бедрам, закидывают их на себя и, не давая времени на раздумья, начинает медленно вводить ноющий член в девушку. Она цепляется руками за простынь, ее пальцы мнут ткань в ощущении медленного наполнения. Слава чувствителен и нежен. Он всем телом прислушивается к каждому ее движению, успокаивает ее нежным шепотом, ловит ее взгляд. Первое движение наполнено напряжением. Слава горяч и желанен. Кира тяжело дышит, внутри нее туго, узко. От этой тесноты оба готовы кончить почти сразу. Дальше все проще. Больше влаги, желания, смущающих звуков, от которых кружится голова. Она не знает, куда деваться, бросается под страстное тело, которое покрывает ее кожу поцелуями. Вперед и назад, к выходу и обратно, вызывая возбуждение в душе. — Ммм, как хорошо то, милая. Хорошая девочка, — хвалит он, подливая масла в огонь неловкости. Кира что-то невнятно выдавливает, срывается на стон, который Слава глушит поцелуем, опуская голову. Так хорошо, что мысли, как мед, вытекают из головы. Движения становятся резче, воздух горячее, слышится в голосе дыхание. И все было бы прекрасно, если бы парень внезапно не вышел из нее, не подтянул к краю и не посадил верхом на себя, разворачивая девушку прямо к зеркалу. — Смотри, котенок… Почувствуй, как я глубоко вхожу в тебя, — свободная рука давит на животик, заставляет почувствовать, как распирает член изнутри. Он задает мягкий ритм в самой глубине. Сидя со своей возлюбленной на краю кровати, отражение бесстыдно смотрит на саму точку соприкосновения, блестящую от переизбытка смазки. Кира смотрит на это и чувствует, что от этого возбуждается еще больше. Все горит. В огне страсти расцветает цветок самого пика блаженства. — Давай, кис, ты первая… — просит так, что его душа скручивается в узел. Он тянется, ощущая тяжесть внизу живота при каждом толчке. Снова и снова, пока щекочущее чувство слабости не поднимается по ногам, за которым следует оргазм с мышечными спазмами. Переполняет жаром. Стоны сводят Славу с ума. Он сильнее прижимает ее к себе и ускоряет темп, чтобы скорее кончить. Кира откидывает голову на плечо своего любимого. Он тихо стонет на выдохе, завершая последние размашистые движения, после чего стонет снова и снова, покусывает сладкую кожу на ее шее и часто дышит. Но у Киры не осталось никаких мыслей. Кроме одной. — Я люблю тебя, — робко шепчет она. Он мягко кладет ее на кровать и снова нависает над ней. Слегка придавливает, потому что все дрожит от удовольствия. Даже его руки трясутся, а тело переполняет нежность. — Лучший подарок на новый год. И она улыбается, уткнувшись лицом ему в шею и думая о том, что ей определенно это понравилось.