Для чего?

      Союз дёрнул Рейха за руку, убегая от разозлившегося друга. На обоих были растянутые майки, которые вытащил откуда-то русский. Когда-то белые они были все в дорожной пыли и земле, а на ногах были какие-то лёгкие шорты, достаные деревенской бабушкой, решившей помочь мальчикам.       И вот сейчас он с криками бежал от такого же кричащего друга, громко смеясь и оббегая жителей деревни. Те с усталыми улыбками смотрели детям вслед, возвращаясь к своим делам.       — Jetzt bekommst du es von mir! — крикнул Рейх Союзу, стараясь угнаться за менее восприимчивым к физическим нагрузкам другом.       Но скоро он сдался, останавливаясь и пытаясь отдышаться, при этом упираясь руками в колени. СССР подошёл и постучал нахмурившегося Рейха по спине.       — Хватит по-немецки фигачить, давай на нормальный перейдём, — улыбнулся Союз. — ГИ тут нет, чтобы замечания свои по поводу языков вставлять, так что говори со мной на одном.       — А может тебе лучше по-немецки начать, а? — с акцентом фыркнул немец, выпрямлясь. — Почему это я должен говорить не на своём? И чем это мой язык не нормальный?       — Да ладно, не придирайся к словам, — махнул рукой Союз. — Нечайно вырвалось. Просто… русский для меня привычнее, вот и считаю его нормальным. Можешь тоже свой называть нормальным, а русский — нет. Не обижусь.       — Ладно. А мы куда идём-то? — перевёл тему Рейх, глядя в сторону леса, на который тут же взглянул друг. — В лес? Серьёзно? Тебе природы не хватает? — возмутился мальчик, скрестив руки на груди.       — Ты говоришь, как мой отец, — закатил глаза Союз. — Пошли, не будь аристократом, который всю жизнь в замке сидит и медведей не видит, — и усмехнулся.       Что забавно, у СССР уже в детстве была чёрная повязка с золотыми серпом и молотом, особенно Совет гордился этими инициалами. Однако при любом выражении лица повязка меняла своё положение на голове у мальчика из-за того, что была больше головы. Это было довольно смешно.       Поэтому на лице Рейха расцвела смеющаяся улыбка, которую скрыть он уже не мог.       — Что смешного? — не понял Союз. — Что я сказал?       — Да так, неважно, — усмехнулся Рейх. — Пошли к твоим медведям.       Друзья двинулись в лес, довольно говоря о чём-то, иногда громко друг друга перекрикивая. СССР находил на земле шишки, кидаясь в друга, после чего получал снаряды в ответ. Вскоре мальчики вышли в реке, Союз хотел было уже прыгать, но его что-то отвлекло.       — Ты чего не прыгаешь? — спросил приготовившийся спрыгнуть на него Рейх.       — Соловей поёт, слышишь? — Совет положил указательный палец на рот друга, слегка приоткрывая губы и глядя в лес.       Немец также посмотрел в ту сторону, слыша трель птицы, причём довольно красивую.       — И в чём… заминка? Какое слово тут подойдёт? Haken ? — не понял проблемы Рейх.       — Красиво, — ответил Союз. — Их можно услышать только в конце весны, потом они тут не поют. Здорово, что мы его услышали, — мальчик улыбнулся.       Рейх замер, глядя на друга. Его радость таким простым вещам, как пение соловьёв или ранняя жара, были непонятны немцу, который побывал в деревне только благодаря другому мальчику, оборванцу. Если бы не Совет, он бы и не увидел леса (разве что сходил бы с отцом), не услышал бы соловья («Рейх, это просто птицы, к тому же, они мешают тебе сосредоточиться на более важных вещах!»), не попрыгал бы в речку, не стал бы носить старые майки, не надел бы найденых незнакомкой шорт, не побегал бы по пыльной и грязной деревенской дороге. Всё благодаря другу, который так просто радуется самым незначительным вещам.       Сможет ли… и он научиться радоваться им…?       — Эй, Рейх, ты завис? — Союз помахал перед лицом друга, а тот вздрогнул.       — Прости, задумался, — помотал головой мальчик. — Чур я первый прыгну!       Рейх ринулся к воде, прыгая в чистую воду и тут же чувствуя, как руки упёрлись в песчаное дно. Вынырнув, парнишка принялся смахивать воду с лица и уворачиваться от брызгающегося Совета. ***       СССР поднимался по лестнице на второй этаж Берлинского дома, надеясь застать бывшего друга. Мужчина спешил, ужасно спешил. Ему хотелось поговорить с Рейхом, понять его мотивы, понять, из-за чего так случилось, зачем, зачем он напал, но…       Выстрел.       В груди похолодело, а спина покрылась мурашками. Союз замер на лестнице. Но тут же возобновил бег. Это не могло быть то, о чём он подумал, не могло, Рейх не мог так поступить в тот момент, когда они практически встретились.       Мужчина забежал в комнату, замирая.       Сердце пропустило удар.       Немец лежал на полу рядом с креслом, явно упав с него. Дыхание перехватило, Совет не мог дышать. Медленно подойдя к бывшему другу, из голову которого растекалась маленькая лужа крови, а в руке был пистолет, СССР медленно моргнул, надеясь, что это у него что-то с головой из-за перестрелок.       Где-то сзади послышался торопливый топот детских ног. Мужчина обернулся, заметив двух детей. Два мальчика, практически одинаковые. Тот, что постарше, загородил собой младшего и нахмурился.       У Рейха были дети. И он застрелился. Для чего? Почему, почему он оставил бедных сирот одних?       Союз медленно повернулся обратно к мёртвому отцу осиротевших братьев.       — Пойдёмте-ка отсюда, ребята, — вздохнул он, подходя к дёрнувшимся детям. — Нечего вам здесь делать.       Дети покорно и с нескрываемым страхом последовали за мужчиной, который не дал им заглянуть в комнату.       Ему надо позаботиться хотя бы о детях.       Он обязан.       Ради друга.       Ради их дружбы.