***

Утром дня после моего самоубийства я проснулся. Солнце светило в лицо, и я закрылся от него пальцами, чтобы не было так ярко. Встал с кровати. Надел на ноги тапки и пошёл на выход из комнаты общежития, стараясь никого не разбудить. Мне и самому интересно, как так вышло, что я поднялся в такую рань: обычно я просыпаюсь самым последним, но в этот день всё было иначе. Я почистил зубы, умылся. Приготовил себе завтрак и кофе и, сев на столешницу, заболтал ногами, отхлёбывая из чашки. Утро дня после моего самоубийства никак не отличалось от другого любого дня, за исключением того, что я понял: за эту маленькую ночь мне стало слишком не хватать кофе, приготовленного Гонилем. Он у него всегда получался особенным и даже чересчур вкусным, в то время как мою дрянь порой пить было невозможно. Но я терпел это, несмотря на то что кофе рвал мою глотку. Это уже не имело значения, поэтому я просто продолжал пить, пока чашка не опустошилась настолько, чтобы я смог ее вымыть. Наверное, я делаю это впервые за всю свою жизнь. И, наверное, стоило бы делать это чаще… Я вышел из общежития и вдохнул полной грудью весенний воздух, цветущий и яркий. Казалось, будто у меня в груди разрастаются цветы. Мне бы хотелось, чтобы это были розы. Они элегантны и величественны. А ещё умеют за себя постоять. Или фиалки. Даже не знаю почему. Просто они красивые. Я подошел к светофору и послушно остановился перед пешеходным переходом. Горел человечек красного цвета, стоящий, упрев руки в боки, а после он сменился зелёным, который куда-то упорно бежал. Люди подражали ему, перебегая через пешеходный переход и стремясь по своим делам, что вызвало во мне лишь улыбку. У меня есть все время в мире. Мне больше некуда торопиться. Утром после своего самоубийства я понял: я очень люблю людей. Я прошёлся по дорогам и неосознанно вернулся в свой дом, который из-за загруженности так редко посещал в последнее время. Открыл дверь. Снял ботинки и положил их у входа. Зашёл по чистому паркету в свою комнату, лысую, оттого пустую и холодную. Закрыл дверь в неё и развернулся, направляясь в спальню родителей. Постель заправлена. На тумбочке — моя детская фотография. Я здесь такой счастливый… И мои родители — тоже. Они держат меня за плечи и улыбаются. Моя мама такая красивая… Я помню, как считал папу самым сильным человеком на свете. И я до сих пор не откажусь от своих слов. Кажется, это был мой шестой день рождения. Я четко помню, что мне подарили робота-трансформера, по которым я фанател. Мне до сих пор кажется, что это был лучший подарок на день рождения. Я отложил фотографию в сторону и вновь вышел из дома, повернулся к его фасаду и глубоко вздохнул, ощущая непонятную боль, которая сменила недавно появившееся чувство ностальгии. На следующий день после своей смерти я понял, что мне стоило бы больше времени проводить с родителями. Я вернулся обратно и зашёл в репетиционную. Вот и моя гитара, милая. Хорошая. Помню, как радовался, когда покупал свою первую бас-гитару. Тогда я был самым счастливым человеком на свете и визжал от радости. Я улыбнулся и провёл пальцами по струнам, отозвавшимся глубоким тихим звуком. На следующий день после моего самоубийства я понял, что просто обожаю быть музыкантом. В комнату зашёл Гаон, который при виде моего баса сразу нахмурился и отвернулся. Он прошёл глубже в комнату, взял свою гитару и сел, склонившись над ней. Его пальцы застыли над струнами, и я долго ждал, пока он начнёт играть. Уже даже думал начать подшучивать над ним, но он начал играть песню, и мое сердце ощутимо заболело. 5SOS . Моя любимая группа. Моя любимая песня. И Джисока тоже. Гаон всегда был близок мне, и для меня не должно быть неожиданно то, что он сыграл эту песню, но… Я все равно удивлён. Закончив, он поджал губы и отложил гитару в сторону, закрывая руками лицо. Его плечи затряслись, пока я видел, как сквозь пальцы просачиваются слёзы. Я не знал, как ему помочь. Я не мог ему помочь, а поэтому просто вышел из комнаты. …И встретил Чонсу, который выглядел, как живой мертвец: глубокие синяки под глазами приказали ему долго жить, и я впервые видел, чтобы Чонсу выглядел настолько сонным. У меня были подозрения насчёт того, что эти покраснения вокруг глаз вовсе не от слез, но мне не хотелось об этом думать. Я пропустил Чонсу в коридоре и пошёл своим путём. На кухне сидели Гониль и Оди в полном молчании. Один — на столе, другой стоял около, крепко сжимая в руках спинку стула. Они не смотрели друг на друга. Их кружки, нетронутые, стояли на столе, и кофе или чай — что они там пьют? — медленно остывали. Я пошёл дальше. В комнате Джунхана я нашёл его самого, свернувшегося калачиком на постели и обнимающего себя руками. Даже через наушники я слышал, что у него играет “I need somebody” от Day6, и я незамедлительно закрыл дверь. Джунхан не любит, когда нарушают его личное пространство. Жаль, что я раньше думал об этом слишком мало. Сидя на подоконнике своей комнаты, где вчера оборвалась моя жизнь, я понял, что очень благодарен своим друзьям за всё, что они для меня сделали. Моей платой на их заботу была смерть. Были посты в интернете, рябящие в глазах своей многочисленностью, назойливостью и болезненностью. Была пустая помятая койка, которую я даже не потрудился заправить перед тем, как все закончить. На следующий день после своей смерти я понял много того, чего не понимал при жизни. Понял, что все вокруг, как ни крути, прекрасно и имеет свой шарм; понял, что мои родители любили меня больше всего на свете, и я совсем не ценил этого; понял, что мне не хотелось бы никогда расстраивать своих друзей, видеть их боль, страдания и слёзы; понял, что мы сами придаём смысл своему существованию, и убегать от своих страхов —это не выход. На следующий день после своего самоубийства я понял, что, на самом-то деле, очень хочу жить. И понял, что осознал правду когда было слишком поздно.