неестественно

— тебе пора найти нормальную работу, Лив, — в спину тупым ножом прилетает очередной укоризненный выдох. — своими каракулями на хлеб не заработаешь. Лива пронзает мёртвым взглядом неаккуратные линии. фантомная боль отдаёт где-то в грудине, волной спускается ниже, под рёбра, и бессовестно превращает их в острые осколки, впивающиеся в лёгкие. дышать становится нечем. привычка открывать окно в любое время года имеет свои минусы. в зиму тонкий слой снега застилает пол, превращаясь в лужу. весной в окно задувают ледяные ветра, от которых не спасают даже несколько тёплых толстовок и шерстяных штанов. летом в квартиру обязательно залетает какая-нибудь мерзкая дрянь. осенью на карнизе скапливаются срывающиеся с деревьев листья, пробиваясь к теплу комнаты. зато воздух — оправдывает бесконечный беспорядок Лива. его в последнее время не хватает. — у меня есть постоянный покупатель, мам, — хрипло, на грани надлома повторяет она. повторяет из раза в раз одно и тоже: — он за мои картины деньги платит. деньги, от которых хочется удавиться. деньги, которые хочется запихнуть ему в глотку. деньги, благодаря которым хочется сломать собственные пальцы. деньги эти кровавые. отдающие смертью. зарывающие в глубокую яму беспомощности. Лива никогда не гналась за нулями, однако даже отсутствие рациональности не позволяло забываться. без денег она — ничто. и выжить без них невозможно, как и без воздуха. поэтому она открывает окно так же часто, как и дверь для Рана Хайтани. — этим невозможно кормиться вечно, — с неприкрытым упрёком твердит женщина, оглядывая взглядом застланный рваными кусками бумаги пол. — пойми, что просиживание штанов за мольбертом — не работа. — ты мне будешь сейчас говорить о работе? я хотя бы получаю деньги за фантазию, воплощаемую на бумаге, а не в постели. в спину вместо ножей летит едкая ненависть. стрелой ядовитой врезается под лопатку и распространяется по крови токсином. убивающим. отравляющим нутро. между ними всегда сквозит недосказанностью. быть проституткой, безусловно, сложно. быть художницей внезапно — тоже. однако мать предпочитает не замечать поглощающих кожу синяков под глазами, оплетающих запястья лиловых отметин и ужаса в потухшем взгляде, цепляясь скорее за возможность ткнуть дочь в её безделье. а если он не захочет больше покупать твои каракули? чем ты тогда питаться будешь? кисточками своими? а Лива молится, чтобы не захотел больше. никогда. кисточки на вкус лучше, чем проклятые деньги. у неё в глазах оплетающий кандалами страх от горького осознания, что шансы когда-нибудь не вернуться домой с каждым днём становятся выше. она прячется разумом меж небрежных мазков, которые с каждым движением руки преобразуются в аккуратные линии ненавистного лица, когда позади громко хлопает дверь. её мать уходит, а она даже положения своего не меняет. и положение в её жизни не меняется тоже; слова, какими бы они ни были правдивыми и отрезвляющими, ничего не изменят — она уже давно по горло повязла в необузданной, мерзкой и поглощающей зависимости.        —        Ран всегда был предельно откровенным в своих желаниях. и предельно недоволен её стараниями. — неестественно. а в глазах у него черти, сворачивающие её внутренности в тугой узел. Лива кончиками дрожащих пальцев стирает очередную неровность, спиной ощущая прожигающий взгляд. от него по телу ползут совсем не мурашки — его зрачки словно кнуты, оставляющие на коже кровавые вмятины. глубина их достигает сознания слишком поздно — она не может сказать ему «нет».               в нём нет ничего… …человеческого.        как и в ней. безумный взгляд, бесконечно дёргающиеся зрачки, болезненно-белая кожа и чувство прекрасного, привитое отцом в детстве. оно было единственным, что помогало ей выживать в мире и взаимодействовать с окружающими, ведь больше внутри не было ничего — ни эмпатии, ни ответственности, ни инстинкта самосохранения. кажется, перед рождением её не только забыли настроить на лад людской, но и выскребли напрямик всё, что должно отдавать человеческим. он — стал катализатором нормальности. а потом разрушил в ней все отчаянные попытки жить как все. Ран Хайтани уверял, что её картины интересные. цепляющие. глубокие. словно море для суицидников — ныряешь и на грани последнего вдоха проглядываешь смысл во всём, что касается жизни, любви и далёкого будущего. а потом его неестественно выбивает землю из-под ног.        — словно море для суицидников.        чтобы познать глубину собственноручно выведенных линий, чтобы вложить в расчерченную гаммой резких оттенков бумагу свои смысл и чувства, которые она никогда не испытывала, Лива сама ныряет в бушующий океан. волны режут кожу леденеющим смыслом, солёная вода заполняет оболочку лёгких, уст касается смерть — и она впервые чувствует что-то внутри. что-то липкое. тревожное.        страх.        — потрясающая картина, — удовлетворённо кивает Ран, впитывая цвет отчаяния и удушающей безысходности. — ты успела в срок, молодец. на стол летит пачка денег. сердце Лив летит в бездонную пропасть. — спасибо, — благодарностью в её тоне даже мимолётно не сквозит. внутри собирается привычно склизкое чувство. страх — единственное, что она смогла так ярко прочувствовать за всю жизнь. ни любовь, ни чувство нужности, ни воодушевление. страх. эмоция так плотно закрепилась в сознании, что искоренить её, когда в твоей жизни существует Ран Хайтани — невозможно. перемазанные краской пальцы в спешке перебирают кисточки. ветер, врывающийся в окно мёрзлым сквозняком, приветливо вплетается в растрёпанные волосы. повсюду разноцветные пятна — воротник, кожа, обои, пол; виной всему дрожащие руки. его огромная ладонь цепляется за шею почти собственническим жестом, сжимает крепко и рывком тянет назад — Лива тихо выдыхает и позволяет ему. снова. пальцы начинают трястись сильнее. кисть вопреки давлению начинает скользить по бумаге. сердце стучит в груди запредельно быстро — она чувствует спиной его напор, но не подаёт виду, что её это хоть как-то цепляет, продолжая работать над картиной и вырисовывать непонятного объёма круги. — для тебя есть работа. — опять? отдых мне уже не полагается? — Лива раздраженно дёргает головой и зарабатывает немного личного пространства. Ран расцепляет пальцы, позволяя ей выскользнуть, однако давит присутствием — нависает над ней и предупреждающе дышит в макушку. — у Санзу скоро день рождения. нарисуй ему портрет Майки, — чувствуя, как сжимается под ним хрупкое тело, он издаёт тихий смешок. — срок: полторы недели. — нет. я не смогу, — тихо шелестит она, стараясь сохранять спокойствие. но от спокойствия не остаётся и следа. идеально нарисовать портрет невозможно, а Санзу абсолютно точно не потерпит изъянов в портрете своего короля. а Ран не потерпит неповиновения. не терпит; спиной чувствует его недовольство. оно распространяется, как боль от собственной беспомощности — омывает выступы сознательности, топит острова адекватности, оставляя за собой бездонные бушующие волны.        тонуть в них стало до одури привычным.        — что случилось? кажется, ты обещала рисовать для меня всё, что я попрошу, — отдаёт у виска хрипотцой; Лива бросает кисточку на пол и тянется к коже, трёт её до разводов оставшейся на пальцах краски, до покраснения и осознания трёт, пока шёпот ласковый оплетает обнажённые да истерзанные кошмарами плечи, кутая их теплом дыхания. обещала. в груди колется потребность вырвать себе язык — потому что обещает она слишком многое человеку, который наступает на горло ей и её гордости. который твердит ей о прекрасном, называя её картины ужасными. который твердит об ужасном, называя её талант непревзойдённым. Лива никогда не понимала его. теперь не понимает она и себя. — я не смогу нарисовать его. у меня не получится, — Лив истерично подрывается со стула и резким рывком срывает лист с мольберта, с яростью разрывая его на несколько частей. испорченные разноцветные кусочки летят под ноги и ложатся на пол поверх толстого слоя таких же истерзанных листов. она дрожит. проклинает Рана Хайтани и весь чёртов «Бонтен» с их извращёнными замашками. — не думаю, что у тебя есть выбор. хотя… если так хочешь, можешь снова нарисовать меня, — в его тоне сквозит неприкрытой насмешкой. — уверен, мой портрет хорошо впишется в атмосферу его кабинета. — замолчи, — её пальцы тянутся к вискам, но не достигают кожи — Хайтани рывком обхватывает оба её запястья и впечатывает их в стену позади. — не испытывай моё терпение, Лива. оно не безгранично, — во взгляде сверкает голод, разум туманится от её въедливого запаха — отголоски краски и страха мешаются меж собой, и он вдыхает глубже, зарываясь носом в её шею. — не надо, Ран, я поняла. прости. я... — просить уже давно поздно. Лив привычно цепляется за обветрившуюся губу, зубами сдирая тонкий слой кожи, когда он проходится языком по грязной шее. привычно жмурится до ослепляющей темноты, когда его рука достигает внутренней стороны бедра.        разве она отличается от матери?        Ран Хайтани всегда берёт, что хочет. её картины или её тело — значение не имеет. фактически, это одно и то же. он вжимает её в стену, рушит преграды внутри разума, рисует на теле её, словно холст в этой комнате только один. художник из него откровенно ужасный — цветовая гамма, распростёртая по коже, имеет отвратительно зеленеющие оттенки.        её тело не успевает заживать. душа — тоже.        сломать себе пальцы кажется не таким уж абсурдом, как ей вначале казалось. терпеть боль от треска костей всё лучше, чем терпеть его член в себе.        в душе каждого человека смысл и глубина понятия искусства разительно отличаются. для неё искусство было воспоминаниями и занятием, благодаря которому она могла облегчить своё существование. травля в школе, унижения матери и потеря отца — все её проблемы приобретали очертания и разного окраса наброски. однако, чтобы стать настоящим художником, нужно чувствовать хоть что-то. чтобы стать ценителем — тоже. Лива не верит, что для Рана Хайтани её картины вообще что-то значат. не верит, что внутри него вообще есть за что зацепиться. там ведь чернеющая пустота, как и в глазах его.        разве дьяволы могут что-то чувствовать?        она проклинает свою любовь к творчеству, напоминающую ей беззаботное детство и покойного отца. именно он учил её рисовать. именно он говорил, что эстетика прекрасного есть в каждом из окружающих нас людей. нужно лишь разглядеть, увидеть глубоко внутри и принять, какой бы она ни была. внутри Рана Хайтани нет никакой эстетики. загробная гниль, воющие демоны и лязг цепей, трещащих от поглощающей кровожадности и безумия. снаружи же — истинно божественная красота.        —              когда Лива снова рисует его черты, её выворачивает наизнанку. ногти впиваются в дрожащий от слёзных припадков живот, и она молится всем знакомым на слух богам о смерти.       холодный поцелуй в обнажённое плечо являет собой ответ небес.