Часть 1

В отличие от Амалы, Рэйтан в его жизни был не всегда. Амрит может назвать точный момент, когда Махадэва Рита-Шива в ней появился. * * * Ему пять. Он не может уснуть — то ли потому, что переел расабали на ночь, то ли потому, что на первом этаже слишком шумно. Ночь дышит жаром сквозь узорные решётки окон. Следы босых пяток истаивают на мраморе. Подобравшись к лестнице, Амрит замирает. Внизу полно взрослых. Пахнет запечённым мясом, специями и чем-то ещё — горьким и приторным одновременно. От этого запаха Амрита мутит. Взглядом он находит отца: Дэвдас стоит у окна, баюкая тёмно-красное питьё на дне чаши. Рядом с ним — женщина. Не мама. Другая госпожа. Она выше ростом, тоньше и будто бы легче; отец не сводит с неё взгляда. Лица Амрит не видит. Только струи волос вдоль узкой спины и мерцающие в них драгоценности. Она оборачивается. Её глаза, тёмные и спокойные, встречаются с глазами Амрита. Её? Амрит недоуменно щурится. Он видит застёгнутый на все пуговицы ачкан , как у отца — но видит и цепочку тики вдоль пробора, и тёмный, как кровь, рубин на том самом месте, где женщине на свадьбе ставят отметину киноварью. Кто это? Незнакомец — он? она? — кивает, будто они давно знакомы. Теперь отец тоже замечает Амрита: его лицо каменеет. Отец что-то говорит. Но странный взрослый, похоже, не слушает. И это уже даже не странно, это... возмутительно. Отца слушают все. Полицейские, торговцы, уборщики, банкиры — отец главнее любого взрослого, потому что он брахман, а они нет. Разве бывает кто-то главнее брахмана? Незнакомец манит Амрита рукой: спускайся, мол, сюда. Отец бледнеет. Становится почти белым, как чай, в который долили слишком много молока. Отец... боится? Нет, быть такого не может. Дэвдас Дубей не боится никого. И Амрит не обязан слушаться, он тоже брахман, и никто, кроме отца и немножко мамы, не стоит выше, чем... Незнакомец ждёт. Амрит сглатывает ком в горле. Почему-то отказывать незнакомцу совсем не хочется. Тревожно, даже чуть-чуть страшно ему отказывать, будто если обидишь его — обидишь заодно и кого-то важного. Важнее, чем ты сам. Чем всё на свете. Босой ступнёй Амрит нащупывает ступеньку, и дерево оглушительно скрипит. Теперь все глаза смотрят на него. Никто больше не ест, не пьёт, не говорит. Всё застыло, лишь пламя мечется в масляных лампах. — Твой сын, Дэвдас, — говорит незнакомец. Голос у него мягкий, но совершенно точно мужской. — Да. Отец выдавливает это через силу. По спине Амрита бегут мурашки. Незнакомец не кажется опасным; совсем нет, наоборот, от него веет спокойствием... и всё же что-то с ним не так. А вот что, понимает вдруг Амрит: люди такими спокойными не бывают. Даже когда они молчат, внутри у них что-то горит и колеблется — как пламя в лампе. Этот не такой. Он спокоен не как человек, а как утёс, как дерево, как Луна. И, хотя в его взгляде нет жестокости, доброты там тоже нет. Ступени пытаются выскользнуть из-под влажных пяток. Но вниз Амрит упрямо не смотрит. Они с незнакомцем не размыкают взглядов, и, кажется, незнакомца это забавляет. За пять или шесть ступенек до конца Амрит останавливается — так, чтобы быть с ним одного роста. — Рад встретиться с тобой, Амрит Дубей. Знаешь, кто я? — Махадэва, мы ещё не говорили ему… Лоб отца блестит, как стебель лотоса после дождя. Одним движением тонкой белой ладони Рэйтан останавливает его. Отец захлёбывается на полуслове. Никогда раньше Амрит его таким не видел. — Дэвдас, я же просил. Когда я здесь — просто Рэйтан. — Да. Конечно. Конечно. Я хотел сказать... я ещё не вводил сына в дела Дюжины. Ему пять, что он понимает? — Значит, — Рэйтан снова обращается к Амриту, — ты не знаешь? — Нет, не знаю. Почему на вас тика? Вы же мужчина. В тишине становится слышно, как за окном макака, шурша ветками, обрывает с пальмы финики. Кто-то из взрослых прерывисто вздыхает. Отец из белого становится багровым, словно готовый отправляться в печь цыплёнок тандури. Амрит сказал что-то не то? Но ведь он прав. Тику носят женщины. Что плохого в том, чтобы спросить очевидное? — Я не просто мужчина, — говорит Рэйтан. — Точнее будет сказать так: я больше, чем мужчина, и одновременно меньше. Я луч большого источника, и я ношу женские атрибуты, потому что почитаю Шакти, неразрывно с ним связанную. Как же гладко он говорит. Гладко и легко, и голова почему-то кружится. — Уж об этой Шакти, — в углу его рта тлеет улыбка, — тебе должны были рассказать. Шакти? Конечно, Амрит знает. У неё много имён, но одно — главное. Амрит каждый день меняет цветы у ног её мурти. Мама говорит, богиня прекрасна. Как Амрит ни старается, он не может этого разглядеть. Богиня чёрнее смолы, и багровый высунутый язык поблёскивает, как живой. Почему-то именно на язык Амрит побаивается смотреть. Ожерелье из черепов ничуть не страшное, отрубленная голова в руке богини — тоже: она бестолково таращится в никуда своими лакированными глазами, и кровь на ней выглядит потёками томатной пасты. А вот язык... От его вида мурашки по спине. И всё-таки каждое утро Амрит убирает с алтаря подвядшие цветы и укладывает свежие, выбирая из корзинки самые тугие и яркие бутоны. Богам дают только лучшее. Голова вдруг вспыхивает болью. Словно кто-то воткнул к макушку раскалённую спицу, и теперь она скользит вниз, нанизывая на себя хрупкие цветы чакр. Амрит цепляется за перила, — только бы не вырвало, только бы не при всех, — и хватает ртом тёплый и густой, как суп, воздух. Когда в комнате стало так много людей? Откуда они взялись? Лица плывут перед глазами, смазанные, размытые, будто не до конца настоящие. Приторный запах наполняет ноздри. Так пахнет тушка зарезанной курицы, которую оставили на жаре. Сладко и страшно. — Если хочешь познать Шакти, — говорит Рэйтан, — ты должен познать и Шиву. Шива. Это имя Амриту тоже знакомо. Извечный супруг богини, хозяин гор. Его всегда сопровождают мертвецы. Амрит больно кусает себя за губу, чтобы не соскользнуть в душный звенящий обморок. Мертвецы обступают его, безликие, голодные, пустые... Пустые? Да, понимает вдруг Амрит: пустые. Как ненадетые перчатки. И, сколько бы призрачных рук ни тянулось к нему со всех сторон — у самого Амрита рук ещё больше. Ровно столько, сколько ему захочется. Хватит на всех. Глаза закатываются под веки, но видеть это почему-то не мешает. Тёмная, безликая сила наполняет его изнутри, распускаясь бутонами невиданных цветов, отяжеляя шею бусами из отрубленных голов. Последнее, что Амрит видит — улыбка Рэйтана, мягкая, почти нежная. Последнее, что Амрит делает — улыбается в ответ. Потом его больше нет. Есть лишь богиня. Никого прекраснее, чем она, Амрит и представить не мог. * * * — Что бы ты делал, если бы я оказался не способен? Скормил бы меня бхутам? Рэйтан улыбается. Это не первый каверзный вопрос, который ему задаёт семнадцатилетний брахман, будущий глава семьи и Дюжины. — Сам как думаешь? — Ты казался настроенным серьёзно. — Я не врежу людям, — говорит Рэйтан неожиданно серьёзно. — Я здесь не за этим. — И всё-таки? — Отогнал бы мертвецов и проследил бы, чтобы с тобой всё было в порядке. Ты разочарован? — Есть немного. — Ты ещё такой ребёнок, Амрит Дубей.