взлетай

Пятый класс. Маленькая девочка с низком хвостом и вечно теряющая ручки — я. Не люблю школу и друзья были только в детском саду. Подруга. Не верю в дружбу. Предавали. Писали на розовый кнопочный сообщения, что помнить буду годами «Ты ужас!» и «Прилипла ко мне, как банный лист». Привыкла быть одна, плакать под пыльной лестницей на переменах и шугаться от мальчишек. Жила, разве что, только на сцене. Тогда, в четвертом, когда дали роль черепахи, в которой была собой… наверное. Заикающаяся, но живущая на сцене. Взлетала, вставая на бежевый ковёр, который в ответ разрывал в кровь колени. Нас посадили вместе на вторую парту в среднем ряду. — Дай ручку. — Опять? Да сколько можно! — и обязательно давал. Ненависть, неприязнь к девочке, что сидит рядом. Через месяц уже перестал спрашивать. Через месяц с нашей компанией бегали от меня по парковкам. Мне это не нравилось, я злилась и, иногда, домой приходила, пряча слёзы, поднимаясь на свой одиннадцатый по лестнице. Так менее страшно, чем встреча с матерью после лифта. Шла со школы, мальчишки во дворе кидали калькулятор. Через меня. Ты об этом узнаёшь из двадцати минутного монолога классной. Как и оправдания от одноклассников «это не мы» и обвинения меня. В шестом, когда я начала снимать и сказала вам, компании по секрету, не думала, что из-за человека-крыски об этом будет знать весь класс. Что вещи будут топтать, а в глаза не стесняться говорить, насколько я отвратительна. Только ты сказал, что все пройдёт. И был рядом. Молча. Наша стихия — тишина, веришь? В этом безмолвном молчании можно услышать чью-то горечь, чью-то поддержку и что-то близкое. Идём по коридору, рассказываешь что-то глубокое, грустное, что помню смутно. — Знаешь, ты наверное единственный человек из нашего класса. Такой… честный, искренний, не старающийся зацепить, убить словом. Я рада, что ты есть в моем мире. — Спасибо, я не ожидал. Спасибо тебе, правда… Без твоей поддержки я бы так и пряталась по чужим кабинетам у знакомой и представляла бы себя учителем. Или плакала бы на переменах, забившись в туалете, когда слёзы разжигают кожу, а до звонка осталось минуты три. Не хочу вспоминать, что было в тот год. Слёзы, сцена, конспекты по биологии, проекты на журналистике, которую тогда ещё любили и наши переписки. Зато никогда не забуду следующий февраль. — Сможешь прийти к нам во двор в пять утра? Я сижу за сочинением в десять вечера и не понимаю. Что? — В смысле в пять, что такое? — возмущаюсь временем. Я, конечно, быть может и жаворонок, но не в пять же! — В девять конкурс, а у нас есть только сценарий сказки и отсутсвие видео. — Да ну меня же не отпустят. Секунду. — Ну пожалуйста, очень надо! Смотрю на маму умоляющими глазами, та кивает. «Только не в пять» — единственное наставление. — Хорошо. Только в шесть давайте! — Окей, спасибо, до завтра Мама будит утром. Шесть одиннадцать. От тебя ни сообщения, ни звонка. Спишь. Мельком запихиваю кашу, набирая тебя. — Да? Я проспал. Буду ждать. Камера летела в снег, как и верхняя одежда, пока играли зайчика и Деда Мороза. Пока Лесную Волшебницу ждали, закидывая её окно на первом снежками. Пока сидели сверху с Волшебницей на футбольных воротах, а ты просил, чтоб не упали с двух метров. Пока валялись в сугробе на поле и встречали в семь сорок рассвет. — Может на холмы успеем? — спрашиваю. — Неа. И от сюда красиво. А после пили чай на твоей кухне. Да, для меня воду. И простят меня все друзья, что я не пью чай и ломаю правильное гостеприимство. А то лето помнишь? Когда сидели компанией на лавочке и размышляли о чём-то: — А что, если мы — это люди в параллельной вселенной, а на самом деле мы лежим в коме… — внезапно говорю, не веря, что может быть все хорошо. Что мы молодые, счастливые и перед нами открытые двери, ведь все уже пережили. Наивно. — Думаешь, мы дети, лежащие под капельницей, что неудачно перешли по дороге? И тут до меня доходит, а что если да? Сколько раз перебегали трёхполосную? Сколько раз это могло быть неудачно? Сколько раз можно было поскользнуться на гололёде или быть утащенным в море ребёнком с гальки? Только если тонуть, то как дельфины… — А кто знает, мир — голограмма, а мы… все может быть, — говоришь ты. Тогда я пообещала себе написать книгу про тех нас. Мечтающих, четырнадцатилетних и ещё не сломанных. Напишу… Компания ломалась в крах. Все такие разные, что держались на честном слове. Хотя даже тут была ложь. Кино, черничный попкорн и откровенные разговоры… ты же их так же не забудешь, как и я? А разговоры по четыре часа, когда телефон был готов взорваться, мама — материться, но не поддержать я не могу. Не умею по-другому. Или этот… — Зачем ты учишь французский? — когда проходим мимо почты, спрашиваешь. — А зачем ты английский? Понимаешь, он мне нравится и очень давно. — Он просто… не актуален, — я знаю, что ты прав, но предмет всегда привязывала к учителю. И с учителями английского не повезло, увы. Ведь они менялись чаще, чем моя прическа. Потом я бросила театр или он меня бросил. Или надоело слышать настолько я не талантлива и бесполезна. Или ушёл детский романтизм. Не знаю. Но те люди слишком стремительно ушли из моей жизни. Кроме своих. Наш девятый… Мысленно осознавали, что это конец, но вслух ни разу не произносили. Два долбанутых призера по литературе. Придурок и придура... Тысячи ответов на тесты по химии и физике. Ещё постоянный вопрос « — не страшно скатывать на первой парте? — нет». Ты зимой меня впервые увидел в гневе. Добивалась оценки в триместре выше, ведь не ставить половину оценок — уже статья. — Я сегодня понял, что тебя лучше не злить. Никогда тебя такой не видел. — Сама от себя такого не ожидала. Она слишком часто игнорирует факт наличие оценок и работ. Это не правильно. Ночь. Звонок. — Как писать сочинение? Ты писала? Что тут вообще можно увидеть? — Я начала. И сидели на звонке, пока ты рассказывал какие-то истории, чьи-то сюжеты и мяукал в трубку. Смешил. — Ты только пиши, ладно? Слишком часто тебя что-то выносит. — Ага. И так до часу. Зато красиво, достойно. Фотосессия на альбом. — Я эльфийка. — Красивая. Тебе идут платья. — Спасибо, — смущаюсь и иду танцевать в коридоре на платформе. Правда, я её сломала к концу дня, но позвольте об этом история будет умалчивать. Часовые прогулки июня километрами в другой район, обсуждения, кто в светофоре пассив, а кто актив и идеи украсть у дворника метлу. Я Флора, ты Текна, помним… Ты говорил, что больше не встретишь человека, который «ест пончик с мухой» (а вообще-то с мошкой) и босиком идёт в дождь по парку. Ту, которая в твоих глазах сильная, ту про которую писал в сочинении. Если это дружба, то мне больше никогда не нужны будут отношения. Выпускной. Когда я уже знаю, что ты уходишь в другою школу, а из наших больше никого. И мне не важно, на то, что в аттестате единственная тройка, когда после очередной съёмки мы все стояли под проливным и ели мороженное. Стырил зонтик и стоял счастливый. И это был лучший день за все девять лет, когда кружили под дождевыми каплями, что сияли в солнечном свете. Кажется, шестнадцатое число тоже счастливое… Я сижу сейчас перед открытым окном с сильным ветром — обещали дождь, слушаю Гагарину и как тогда, на бежевом ковре, взлетаю, пока пишу тексты. Ты больше не боишься высоты, а я больше не боюсь падать. И даже если я заболею — все равно. Я взлетела, я сейчас лечу и мечты Катерины из «Грозы» выполнимы. Не как чайка, но все же… Если бы только она знала, что для этого не обязательно прыгать в скалы… И ты взлетай… Твори, мечтай, люби, страдай, падай и поднимайся. Живи. Взлетай… а я буду во что бы то ни было, как минимум мысленно, рядом и кстати, дождь пошёл я помню, как мы оба его любим