Глава 15

В рванной тишине проглядывался свет улиц — городские огни достигали даже этот гнилой домик в глуши. Пол под ногами жалобно скрипел, а раздвижные сёдзи, что, казалось бы, были сплетены из тонкой паутины, разваливались на глазах. Пустое помещение было заполнено прерывистым кашлем, что пачкал и без того грязные трухлявые стены кровью. В нос всякий раз ударял пыльный ком, стоило только пройтись по гниющему паркету — благо он в маске. Ужасное место.       — Получше, чем в А.Н.Б.У. — он словно бы читает мысли и отвечает. Молодой мужчина бросает взгляд в пропасть из затхлой свободы, если ту можно было назвать подобным образом.       — И неужели никто не нашел тебя здесь, — седая бровь вопросительно приподнимается, а голос так и исторгает из себя саркастичные нотки издевки. Под кепкой проглядывается серый взгляд — он изучает все.       — Был один, — Сукеа поворачивает голову на накрытую полотенцами кучку, кажется, именно от нее и исходит зловонный аромат? — Но после подставного тела никто не думает меня искать.       — Кто это был?       — Без понятия, — ведет плечами он, — Это, по крайней мере, сработало.       — В духе А.Н.Б.У. да? Киото, и жертвенное сеппуку, ну просто дань уважения предкам, — Хатаке снимает с себя темную кепку, под которой пряталась копна седых густых волос, — И тем не менее, с тех пор прошло полгода, зачем скрываешься?       — Когда имеешь дело с ними, надо быть осторожным, верно? Разве что, сбежать в Германию. Хирузен тоже знает, начал охоту.       — Хирузен?       — Да, мне не посчастливилось оставить все дела именно в момент, когда у старика заиграла молодость, — его осипший голос обволакивал и без того полуразрушенную постройку, звучал уставше, и как обычно, озлобленно, — От него надо избавиться, или мне придется торчать здесь, пока я не сдохну первым. В голове вновь зазвенел сухой кашель, он резал не только слух, но и сознание. Туберкулез.       — Я долго не мог найти тебя, как ты выживал?       — Людей жрал.       — А с глазом что? — он указывает пальцем на смятую повязку, что прикрывала левый глаз, под ней также проглядывался продолговатый длинный шрам, уходящий далеко за маску.       — Дело рук одной девчонки.       — Убил?       — Сбежала.       — На тебя не похоже. Не похож был и его тон, привыкший ленно растягивать слова, пробовать те на вкус, его коротко состриженные седые волосы, торчащие ежиком, порезанный глаз, и бесконечный кашель с примесью крови. И только взгляд его, озлобленный, наполовину ослепший, был таким же привычным и родным.       — Как видишь, это дорого стоит мне, — мужчина размахивает руками в стороны, вновь демонстрируя все прелести пыльной хижинки. — Похоже, свобода не дается так просто, да?

***

Сердце предательски болит, режет изнутри, разрывает тромб. Она вот-вот умрет — сердце не должно так стучаться у человека. Вся работа организма занимается сердцем, пытается остановить, утихомирить, а из-за этого она забывает, что должна дышать. В глазах все темнеет, смазывается, а она оглохла. Она умрет? Он накажет ее Накажет Ноги не слушаются Сакуру, а точнее они и вовсе перестают двигаться, ведь она оседает на холодный пол, бьется коленками, и кажется стирает те до крови — даже это не отрезвляет. Харуно карабкается по лестнице из ножей, они разрезают ее ладони до мяса, отчаянно движется вперед, забывая как падать. Сознание беспощадно дерется с обезумевшим сердцем — оно перестало слушаться, вырывается из телесной оковы, разрывает грудную клетку, что держит в плену. Девушка хватается за корни отросших волос, тянет их до одури, пытается разорвать в клочья, пока ртом старается поймать воздух. В этой клетке нет воздуха, нет жизни. Сакура расплывается по полу, чувствует, как немеют конечности, а перед глазами вырисовывается полуживой холодный взгляд цвета праха. Ей конец, он уже возвращается. Внезапный адреналин дергает ее и девушка подскакивает на месте, стоит прочно, но будто не своими ногами. Она бежит к парадной двери, что кажется в сотне миль от нее — она убегает? Дрожащие руки с неистовой силой дергают ручку, тянут туда-сюда. Опять запер ее снаружи. Сакура бегло осматривается по пустому помещению с красивыми картинами. Журавли на гобеленах оживают, превращаются в красноглазых они и следуют по ее душу. Харуно подбегает к окнам, из которых проглядывался путь в никуда. Вокруг дома звенящая тишина, туи, и изумрудная пропасть. Заперто. Бледные кулаки отчаянно бьют по прочному стеклу, слышится только глухой стук — она не пробьет его. В легких снова не хватает воздуха, хочется сжать те в ладонях, разорвать в клочья. Почему она опять не может дышать? Что он с ней сделает? Диким рывком она подбирается к небольшой деревянной столешнице, скидывает с нее все предметы — что-то даже разбивается об паркет, и хватает. Тяжело, очень тяжело. Девушка прикладывает все силы, чтобы метнуть столешницу в окно. Но то остается непоколебимо. Бессмысленно. Пальцы сжимают ткань в районе груди, тянут вниз, в сторону, кажется расходятся какие-то швы. Это одежда, или ее внутреннее я? Почему часы так спешат, почему время беспощадно движется вперед, приближая его возвращение? Сакура понимает, что сбежать из дома не получится, спрятаться тоже. Не только сердце, но и тело охватывает дикий ужас, сравнимый с животным страхом ми перед неизбежным. В руке неожиданно оказывается пресловутая шпилька-змея, откуда она у нее? В голове закрадываются мысли, когда острие шпильки сверкает под лучами солнца — это может закончиться быстро, ведь так? Рай закрыт для нее — она давно поняла это. Но самоубийство, осознает она, лишает душу всяких заслуг, моментально тянет вниз на дно, где горят котлы. Там тоже будет он. Либо же она успеет накинуться на него и разорвать его горло его же подарком. Где-то был пистолет, ей же не причудилось? Какой пистолет? Бледные руки тянутся к полке, и Сакура впервые замечает свои погрызанные ногти на красных пальцах. Мрак охватил с головой, не хотелось даже думать, пока тело действовало само: само взялось за холодную рукоятку пистолета, само нацелило ствол к виску. Она просто покончит с собой раньше, чем он добреется до нее, верно? Сердце отсчитывает пять ударов и оне кончаемую боль, она проходится по всем органам, завязывается в тугой узел в животе. Ее мутит, тошнит, выворачивает наизнанку. Особенно обидно осознавать, что абсолютно все беды она нашла сама — напоролась случайно. Сакура не могла знать, что его телефон сразу наберет ему, и сдаст ее с потрохами, не могла знать и того, что будет ждать ее после. Снаружи послышалось два щелчка. Нет Хатаке пришел за ней, с ужасом осознает она, и роняет от страха оружие на пол — пистолет укатывается куда-то к двери спальни. Сакура падает за ним.       — Тадайма! Он звучит из преисподней, из самых глубин ада, откуда и возвращается. Или ад здесь? Его шаги приближаются, стучат как по стеклу, хрупкому, оно уже трещит — стекло это удерживает ее от безумия. Какаши медленно, но верно и бесповоротно идет к спальне, хочет, Сакура слышит — он слишком громко думает. Время вокруг мужчины застывает, а Харуно кажется, что есть у нее лишь секунда, чтобы что-то предпринять, откуда-то начали лить слезы — те капали на руки, и ручьем заливали пол. Сакура почти не видит, все в слезах, доползает до пистолета, и хватается за него, как за последнюю надежду. У нее есть всего один шанс. Хатаке подходит ближе, она уже видит очертание его ног, видит, как довольно тот шагает дальше, но не осмеливается поднять глаз выше, чтобы заметить на бесстрастном лице безумную улыбку. Оскал этот озаряет комнату, а пепельные глаза цепляются за девушку на полу, она выглядит просто волшебно. Сакура отползает назад, пока он нацелено ступает к ней, пару раз осекается из-за скользких от слез рук, и спешит назад. Нефрит ее глаз разбивается на тысячи осколков, там страх, из-за него невозможно дышать.       — Нет… нет… не трогай меня! — в голове всплывают кошмарные картинки той самой ночи, из-за которой все тело до сих пор ныло и рыдало. Харуно вспоминает про пистолет в руке и старается нацелить тот прямо на мужчину, на чьем лице горел восторг, безумие, и что-то похожее на голод. Рука страшно дрожит, не слушается ее, а потому пистолет в ней кажется непосильной ношей — вторая не лучше, но дрожь немного унимается.       — Сакура, милая, я тебя не обижу, — он звучит спокойно, умиротворенно, а его голос зовет за собой, предлагает руку помощи. Она направляет на него дуло пистолета и пытается стрелять раз за разом но в ушах глухо — она оглохла? Харуно зажмуривает глаза и с силой надавливает на курок, пока в сердце не стынет жизнь.       — Я же показывал тебе как правильно снимать предохранитель. Какаши улыбается во все зубы — редкая картина — а она старается не смотреть, она уже и не видит, ведь перед глазами раздвоенное изображение оружия. Сакура хочет отползти назад, дальше, но спина упирается в ножки кровати, беспощадно крича о том, что она попалась. Мужчина подходит в упор, наклоняется, и взгляд его теперь точно никуда не деть — он завораживает. Пистолет в руке подрагивает, трещит, а затем падает на пол. Хатаке осторожно опускает ее руку и хватает за плечи, потряхивает ее, приводит в чувство, и все еще безумно улыбается. Глаза у него сузились от прилива страсти, что взыграла в его прохладном сердце — он сейчас взорвется от предвкушения. Какаши унимает ее бесконечный тремор и хватает крошечные ладошки в свои, подобные клетке. Харуно хнычет, задыхается, и отводит глаза в сторону, а он не дает, смотрит вслед, цепляется.       — Мне было интересно, покончишь ли ты жизнь самоубийством. Ты доказала, что еще хочешь бороться со мной, хочешь выжить, разве я могу тебя обидеть?! Сакура его почти не слышит, и не хочет слышать, а в ушах застыл гул фантомных выстрелов. Она все же попала, только пуля просквозила ее сердце, оставляя жуткую дыру поверх души. Тихо и больно. Какаши не отпускает ее, цепко хватается и вытягивает из нее душу, пожирает ее.       — Я больше не трону тебя, Сакура-чан, — убеждает он ее, когда глаза говорят об обратном.

Tale quale

Она сидит в его объятиях сколько, час? Или, быть может, прошла всего лишь мучительная минута, что по издевательски растянулась на несколько долгих мгновений ковыряющих сердце и разум. Тело отторгает его ласку, вновь и вновь пытается убедить себя она, которая не может оторваться от горячих мужских рук. Какаши дышит ровно, в отличии от нее самой, сводящей воздух в больных легких с неописуемым трудом. Хатаке ловит на себе ее неряшливый, побитый взгляд — отворачивается, а затем снова, зачем-то поворачивается. Вид у Сакуры был увядший, слабый, и избитый жизнью — зато глаза кричали о пожаре. В глазах ее, таких бесконечно изумрудных и выразительных, он видел страсть, безумие — она также сходит с ума, или ему кажется? Разделяя бесконечность с пугалом, Харуно чувствует аритмию, но та стихает, становится спокойнее, от чего? Спустя какое-то время, что Сакура не смогла запомнить, или как-либо воспринять, они оказываются на кухне, совмещенной с большим залом. Снова этот гул одиночества, хотя Какаши — ее погибель — рядом с ней. Рядом с телевизором валяется деревянный столик, а подле разбросаны предметы, осколки. Хатаке словно бы не замечает этого, пока девушка мысленно наказывает себя за буйство. Мужчина бегло осматривает кухню, глазеет по сторонам и открытым пустым полкам, улыбается.       — Ты, должно быть, проголодалась? — заучит он как сентябрьский ветряной поток, прохладный и свежий — все равно можно простыть. Не дожидаясь сиплого ответа, Хатаке лезет за пакетами, что оставил при входе. Сакура без интереса наблюдает за тем, как он осторожно разгружает белые пакеты и раскладывает баночки со специями по полкам.       — Знаешь, — начинает он, закатывая рукава своей белоснежной рубашки выше, чтобы не испачкать руки, — За тот год, что Сукеа скрывался и выживал, ему даже пришлось прибегнуть к каннибализму. Тяжелые времена. Харуно пропускает удар сердца, и чувствует, как-то отчаянно пытается сбежать, покинуть этот безумный театр. Мужчина скучающе смотрит на пакет, и достает оттуда свежий кусок мяса, сочного кроваво красного цвета, что налился в глазах девушки.       — Это вагю, не переживай, — продолжает он, раскладывая оставшиеся продукты. Кусок мяса, лежащего подле белоснежных рук, однако, не перестал быть в центре внимания Сакуры. Коленки вновь стали подрагивать.       — Тот год действительно дался ему тяжело, — Хатаке достает из подставки огромный нож, сверкающий в зеленых глазах. Почему-то острие ножа заманчиво поблескивало ей в ответ, точно он управляет руками мужчины, а не наоборот. Может, он наконец зарежет ее?       — Он… рассказал это тебе?       — Был вынужден. Ведь я нашел его, что ему оставалось? — Какаши продолжал мягко улыбаться, словно они окружены семейной идиллией, и не было ничего того, что могло бы заставить сердце Сакуры сойти с ума.       — А… как он умер…? — Харуно ступает по тонкому льду, не смотрит под ноги, точно надеется провалиться в ледяную воду.       — Туберкулез, — без сожаления отвечает он, — Почти сразу после того, как я нашел его. Мужчина мастерски обращается с ножом и разрезает подозрительный кусок мяса напополам — прощает алые лепестки из крови и мышц в тонкие ломтики.       — Кто следил за мной прошлые годы? Он, — девушка опирается о спинку барного стула, прочесывает горло и продолжает щупать лед под ногами, — Или ты?       — Я. Я следил за тобой все это время. Какаши разворачивает из пластиковой упаковки отваренную порцию риса и скатывает ту в комочки, бережно раскладывает те по тарелочке, и расслабленно вздыхает.       — У тебя много вопросов, не правда ли?       — Рин, — вдруг проскальзывает сквозь его слова Сакура, — Кто убил Рин Нохара четыре года назад? Хатаке останавливается, а его самурайский танец ножей застывает во времени.       — Не помню, быть может Сукеа, быть может я. Он сжимает в руке половину лимона, полностью выжимая ту, из-за чего прозрачный кислый сок стекал по его мускулистым рукам. Мужчина чувствует на себе пристальный испуганный взгляд и старается сдержать вулкан внутри.       — И меня убьешь, — не спрашивает, утверждает, и звучит это столь безнадежно и уверенно, что кровь в жилах стынет.       — Не знаю, не решил, — Хатаке галантно накрывает рисовые комочки мясной вырезкой, растягивает слова и бросает взгляд на округлые бедра девушки, — Ты нравишься мне. Я бы хотел попробовать сделать из этого что-нибудь.       — Мы не сможем быть в отношениях… нормальных отношениях, — понимая, о чем он говорит, Сакура проглатывает тревогу и старается развернуть ход его мыслей.       — Мы могли бы попробовать, к тому же, — мужчина победно выкладывает тарелку с нарезкой на барную стойку и слизывает с пальцев лимонный сок, что заставляет съежиться даже девушку, — У нас с тобой еще полно времени. Мясо на тарелке выглядит до невозможности подозрительно, ей становится тошно, спирает воздух.       — Ешь. Мужчина пристально наблюдает за каждым ее действием, и сам хватает палочки, чтобы полакомиться приготовленным нигири, заправленным соевым соусом. Он прожевывает до невозможности аппетитно, но выглядит так, будто волк накинулся на тушку зайца. Харуно не хочет брать в дрожащие руки палочки, не хочет пробовать на вкус странную вырезку с рисом и смотреть в ответ на мужчину. Его оголенная душа, точно распахнутая дверь в темный подвал, такая же загадочная и привлекательная. Что ей остается, кроме как послушно идти на подозрительный зов судьбы — голос у этой судьбы чуть хриплый, низкий и бархатный, разливается по всей промерзлой душе. Сакура пережевывает каждое его слово, будь то правдой, или же нет — пробует на вкус. Жестко, и немного пересолено. Но в целом, ей нравится.

***

Погода была на редкость прекрасна: солнечна и безветренна — самое то для полета. Черт бы побрал эту погоду. Сакура недоумевающе разглядывает цветущие туи за окном, казалось, что те принимали различные формы ёкаев, каких она запомнила на руках Сукеа. В голове мешались мысли, а в руках до сих пор не проходила дрожь — все это было лишь проверкой на прочность. Харуно тысячу раз спрашивала себя — что случилось бы, убей она себя тогда. Пустота, тут же понимает она, уже забывшая о рае. Он был ей недоступен, зато она могла наблюдать за одним лишь творением рая, пускай тот и пал ниже некуда — вид его до сих пор впечатлял. Сакура не знала, верить ли его словам, его речам, что так непринужденно вырывались наружу страшной правдой. Сомнение терзало мозг, а догадки скребли сердце — она доберется до правды, когда сможет выйти хотя бы из этого дома. Шум телевизора на фоне вдруг становится громче — девушка слышит знакомые слова.       — …случаи пропажи участились, а полиция до сих пор не может выйти на след… Новостные статьи прерываются пепельным пугалом, что становится поперек зеленоглазого взгляда.       — Твоих рук дело? — скучающе интересуется она, указывая на красные буквы посреди большого экрана.       — Быть может, а ты еще не догадалась?       — Ты слишком часто полагаешься на мою смышленность. На таком близком расстоянии она умудряется заметить его замазанный шрам — вокруг розоватой линии виднелась граница тонального крема. Все это — дешевый грим, думает она, продолжая сверлить взглядом садовые туи.       — Я еще ни разу не ошибся, — беззвучно выдает он.       — Ты изначально планировал подсунуть мне телефон? — девушка присаживается на спинку черного дивана и корчит рожицу.       — Да.       — Там и в самом деле ничего нет?       — Это подставной телефон — пустышка. Мужчина поправляет воротник белой рубашки и смахивает с жилетки невидимые кусочки пыли, немного копошится над бесконечно лохматыми волосами, и накидывает серый пиджак. Хатаке ленно оглядывает стрелки часов и странно присвистывает — если же прошлым его действиям Сакура могла найти объяснение, то на это решила не обращать внимания, полностью отдавшись изображению на экране. Впереди ждали сутки пытливого ожидания неизвестности и одиночество, совместное с личной сиделкой в лице Ямато — уже привычная картина. Девушка, поглощенная мыслями, отчего-то кажется невероятно привлекательной, и Какаши не понимает, что манит его больше — высокомерная попытка скрыть страх, или слишком громкие мысли, что будто бы обращались к нему лично, обещая убить. Вдруг он решает обхватить Сакуру сзади, покрепче сжимая тонкую талию девушки и вдыхая ее аромат. Незащищенная — она кажется такой невероятной.       — Что ты делаешь?! — пытается брыкаться она.       — Прощаюсь, меня не будет день, — довольно выдает он, и мягко улыбается, зарываясь в розовые мягкие волосы — хотелось забрать ее с собой. Спонтанное объятие длится всего ничего, но Сакура достаточно и этого, чтобы вслушаться в решенный ритм его сердца — его она ощущала всем телом, а вибрации этого безумия достигали и ее головы. Хатаке похрапывает, не желает отпускать, но все же ослабляет хватку вокруг талии, после чего Сакура сразу же пытается отбежать. Не успевает, и он застигает ее врасплох. Мужчина торопливо стягивает тонкую кофточку вниз, оголяя выпирающие бледные ключицы — те, почему-то, пахли клубникой — и с силой впивается зубами в свободный участок кожи, где еще не виднелись следы прошлой его страсти. Харуно вскрикивает, и этот голос застывает в его голове каким-то мучительным туманом, рассыпается по всему телу. Причмокивая губами, он старается вобрать в себя все, что только можно, и только затем отстраняется. Будет след, с восторгом и гордостью понимает он, когда смотрит на покрасневший круглый засос ниже шеи. Сакура старается не смотреть в его сторону, а потому приподнимает подбородок и прикрывает веки — что угодно, лишь бы не он перед глазами. Она вдруг наблюдает за собой со стороны, видит очертания своего лица — как будто впервые — и понимает, что погасло в ней почти все возможно, кроме инстинкта выживания. он кипит, бурлит, заставляет кровь гореть в венах, а сам нерадиво скрывается за зелеными глазами. Харуно замечает, что стоит сутуло, кривится над собственной душой, замечает, как отрасли русые корни, вытесняющие розовую полярность души. Ей следует покрасить их вновь… С сожалением понимая, что попытки скрыть родной цвет волос скрываются за многослойным страхом и желанием спрятаться от внимательных устрашающих серых глаз, она душит в себе желание. Старается побороть. Она больше не боится его — не должна. Верно? Ответ на собственный же вопрос Харуно ищет в уходящем силуэте мужчины. Тихо. Полностью удовлетворенный, мужчина выходит из дома, не забывая захлопнуть за собой массивную дверь. В руке завибрировал мобильник, и Хатаке бросает на дом прощальный, чуть погрустневший взгляд, цвета пасмурных облаков.       — Да? …       — Подготовьте людей, перевозить такой наркотик — очень непросто.

Destruam et aedificābo