Часть 1

      – Кто ты такая?       Вера переложила пакет в другую руку и повторила вопрос:       – Кто ты такая?       Девушка напротив попятилась, совсем уж растерявшись. Она только вышла их душа: из одежды только полотенце, по щиколоткам еще стекали капли воды. Голые ступни оставляли разводы по паркету. На вид – ровесница Веры, не больше. Может, и младше.       Он не изменял своим вкусам в женщинам, даже в пятьдесят с хвостиком.       – А ты кто? – наконец выдала девочка в ответ.       – Его жена. – ответила Вера как ни в чем не бывало. Этого девочке хватило. Она запрыгнула в платье, накинула норковую шубу – все буквально за пару минут и без лишних вопросов – и вылетела из квартиры прочь. Все оказалось намного легче, чем она планировала. Скинув дубленку, Вера прошла в квартиру.       Квартира, сколько Вера себя помнила, напоминала склад, который по ощущениям одновременно занимали ярмарка, цыганский табор и цирк.       А теперь ещё и бордель.       Под ногами зашуршал ковер, уже изрядно потрепанный жизнью. Конечно, вряд ли он смотрел под ноги, но и уборку заказть было делом пяти минут. Вела разочарованно вздохнула, проводя пальцем по очередной полке, битком заставленной безделушками. Пыльно.       А ведь когда-то он специально отводил целый день из плотного графика гастролей на покупку кого-нибудь клоуна с огромным красным носом, слепленного из глины или статуэтками павлина с настоящими перышками. Он мог скупать сувенирные магазины под чистую и делал это с удовольствием. А сейчас все было навалено в кучу, покрылось слоем пыли и давно уже никого не интересует.       У Веры в доме до сих пор стояли часы в форме пуделя, которые давно остановили свой ход и кружки с балеринами, вместе с тарелками, из которых гости никогда не пили чай, даже когда ее собственной посуды оказывалось мало.       Дверь в гардеробную была приоткрыта. Вера мельком заглянула и туда – кофры, еле распиханные из давно не закрывающихся дверей шкафов, вперемешку с блестящими пиджаками, на которые чехлов уже не хватило; коробки с обувью в углу, образовавшие пирамиду с меня ростом. И в это квартире он хранил свой минимальный набор.       На кухню Веру провожали много-много-многочисленные портреты его святейшества и приближенных к телу, все в позолоченных массивных рамках.       Там тоже все было вполне в стиле всего остального дома. Кухонный массивный гарнитур из красного дерева вообще никак не перекликался с навороченным холодильником, где кроме бутылки вина и банки, где в рассоле плавал одинокий огурец, ничего не было.       В раковине зато валялась стеклянная бутылка “Coca-Cola”, смятые банки из-под пива и все это на горе немытой посуды. А сверху картину завершали сигаретные бычки, тлеющие в остатках томатного соуса на тарелке.       И это все в Новый год.       Даже не стараясь быть потише Вера рассовала судочки по холодильнику. Типичный набор на Новый год – оливье, холодец, мужские грезы, винегрет. Встав на цыпочки, она достала с верхней полки вазочку и высыпала из полиэтиленового пакета мандарины.       На столе остались початая бутылка шампанского и два бокала. Она отпила немного от одного и скривилась.       На ходу чистя мандарин Вера отправилась в спальню. Она тоже не отличалась новогодней атмосферой. Количество несуразных бархатных подушек на всех плюс-минус горизонтальных поверхностях зашкаливало. Портретов на стенах тоже, даже больше, чем в коридоре.       На стене плазма последней модели показывала “Голубой огонек” с выключенным звуком.       А сам владелец квартиры, многократный обладатель премий и лауреат международных конкурсов, Лев Фамильев похрапывал как ни в чем не бывало на кровати с высокой бархатной спинкой. Хорошо, что не под ней. Вера закинула в рот дольку мандарина.       Вещи его были свалены в кучу на кресло. Она небрежно скинула их на пол и присела, подвинув его ближе к телевизору.       И тут как по заказу, на экране показался Лев Фамильев собственной персоной. Тут же Вера, по хорошо выработанной привычке, прильнула к экрану поближе.       Сквозь поток мишуры и блестящего дождика показалась его высокая фигура. Как всегда шикарная укладка, вычурный грим глаз – ему всегда подчеркивали черным и без того большие глаза – и алый костюм с шлейфом. Лев Фамильев царственно махнул им и уселся на кресло, украшенное перьями – шоу начиналось. Вокруг длинноногие красавицы, изображающие огромную заинтересованность к нему. Все как всегда. Вера уже было собиралась выключить, как на сцене внезапно показался тигр, в компании очередной красивой девушки. Смутно она напоминала его сегодняшнюю гостью. И Вера нисколько не удивилась, подтвердись догадка.       То ли от страха, то ли от банальной лени монтажеров, он перестал попадать в фанеру. Монтажная склейка – и вот, опять все хорошо. Тигр сел на противоположную сторону сцены. Вот и все шоу. Как-то мелко.       – Господи ты Боже мой. – резюмировала Вера и прибавила громкость. Теперь ей даже захотелось услышать, о чем же он поет.       Надеялась ли она что в конце номера его сожрут?       Возможно.       Но, учитывая как же громко сопел он на кровати в это самое время, его не тронули.       – А нужно было хотя бы попытаться откусить ему хоть что-нибудь, котенок. – фыркнула Вера, прибавляя звук еще сильнее.       Специально, конечно.       Он наконец начал подавать признаки жизни – громко застонав он перевалился на другой бок.       – Верочка? – пробормотал он сквозь сон, разлепляя глаза. Помятый, слегка пополневший, с седыми висками, он слабо напоминал себя экранного. Интересно, представлял ли кто-то его таким из поклонниц, так жаждущих его внимания, что когда они добьются, оно будет включать и это?       Как только осознал, что видит ее наяву он подорвался с кровати.       – Вера!       – Ну привет, папа. – придвинулась Вера к нему поближе. – Как дела?       – Что ты делаешь в моей квартире?.. Как… Ты сюда попала?       – Ну, ты хотел встретиться. Писал мне. Я тут. Милая и дружелюбная вахтерша провела меня аж до двери. А ключи ты дал мне сам, в мой первый визит. Забыл?.. – она вытащила из кармана маленькую звездочку с порванной ленточкой. При каждом прикосновении она оставляла золотистый след блесток. И как она ни старалась, она каждый раз намертво въедалась в кожу. А раньше Вера и не искала повода пытаться смыть ее.       Только в последнее время, она обнаружила что в целом, не так уж и трудно было отмыть ее. Сода или любое чистящее средство справлялись прекрасно. У нее с детства были на них аллергию и кожа покрывалась сыпью, зудела, но она все равно тщательно скребла руки губкой и надеялась, что больше никогда эту игрушку в руки не возьму. Но я каждый раз брала.       – А где?..       – Твоя спутница? Не переживай, он ушла. И у нас есть время поговорить.       – Но?..       – Ты же этого хотел? – прервала его на полуслове Вера, закидывая ногу на ногу.       – Ну говори. – он смерил ее внимательным взглядом.       – Когда я была маленькой, мама не часто говорила про моего папу. И было бы неплохо, если она не дала мне ни единой подсказки, кто он, чем занимается и где живет. Тогда у меня был бы шанс стать нормальным ребенком с легендой про отца: летчик или пожарный – не все ли равно. Но она никогда не врала о тебе. И когда я спросила, кто ты, она, даже не отрываясь от какой-то очередной работы взятой на дом, ткнула в экран телевизора кончиком карандаша. Там был незнакомый высокий мужчина, черноволосый, темноглазый и такой красивый, что аж дух захватывало.       “Вот он.” – и больше никаких объяснений. А мне и не нужно было. Мама работала корреспондентом, по части светской хроники. Кажется, так вы и познакомились. Так что я как будто с самого начала не должна была питать особых иллюзий насчет тебя. Но была и обратная сторона.       “По большей части я сочиняю сказки и продаю.” – однажды сказала мама своей подруге по телефону. Случайно я это услышала и теперь каждая газета была ложью. Верила я только телевизору. Почему-то он внушал мне доверие.       А зря.       С тех пор телевизор для меня был как портал в другое измерение, где мой папа существовал взаправду, а не только на словах. Те со временем начали меня подводить: где правда, а где вранье, я, образца пяти-шести лет, обнаружить не могла. Поэтому когда ты носил корону, я верила, что ты стал королем. Когда ты носил японское кимоно с журавлями на широких рукавах – я верила тебе. Это было сколько себя помню. В моем первом воспоминании – тоже ты, поешь о чем-то в огромных клубах тумана. Песни же обладали даже большей магией, чем голос. Дело в том, что ты, папа, в то время всегда пел только для меня. Удивлен ли ты, что всей армии фанаток тогда не существовало для меня. Каждая твоя песня, каждая строчка была посвящена моей маме или мне. Только два адресата. Ни больше, ни меньше. Ну и что, если он далеко. Ну и что, если вокруг него всегда клубились женщины.       Я помню, как на шестой Новый год в моей жизни случилось чудо и ты пришел. До сих пор помню, как я лежала вверх ногами на диване, уже в розовом платье и рассматривала узоры на ковре. Мои ноги в белых колготках отбивали ритм на стене песни из “Бриллиантовой руки”: “Как назло на острове Нет календаря Ребятня и взрослые Пропадают зря Ребятня и взрослые Пропадают зря На проклятом острове Нет календаря”       Мама очень любила этот фильм.       Больше делать было особо нечего. Мама впопыхах крошила салаты на кухне. Она работала всю неделю перед праздником и только тридцать первого, под вечер, наконец вспоминала, что скоро праздник. Хотя, даже это не спасало нас от череды праздников, где на завтрак, обед и ужин мы ели исключительно оливье.       Входная дверь вдруг хлопнула и в комнату залетел холодок, защекотал мне нос.       И знакомый, но одновременно такой далекий голос раздался из прихожей. Первых твоих слов я не помню. Помню лишь как я, все еще валяясь вниз головой, с интересом повернулась к входу.       И тут зашел ты. Я сразу поняла что ты – это правда ты. И по черной шубе, края которой волочились по полу, настолько она была длинной, и по сапогам, оставляющим на линолеуме снежные разводы. А еще по огромной меховой шапке – будто у тебя на голове спрятался какой-то зверек.       А еще по запаху. Ты как будто пах Новым годом – свежей хвоей, кислыми мандаринами       “Верочка!” – ты опустился рядом со мной на корточки. А я даже не могла перевернуться в нормальное состояние: все мое тело покрылось мурашками, дыхание сперло. Мозги, к тому же перевернутые, совсем не соображали. Вот недавно ты был в экране телевизора, а тут такое.       Ты в два счета перевернул меня и приподнял. Я, все еще не понимая что происходит, вцепилась в мех шубы, боясь и пискнуть. Комната закружилась: и вроде те же обои в цветочек, та же елка, увешанная килограммом мишуры, тот же ковер на стене, тот же заброшенный на диван плюшевый медведь с одним лишь глазом-пуговицей.       Магия могла закончиться в любой момент. Я сразу поняла это, папа. И всю жизнь пронесла это чувство с собой.       Счастье мимолетно, а грусть от потери его с нами до конца. Можно вспоминать сколько угодно, но чудо не случится – заново оно не повторится никогда.       “Хочешь нарядить елочку? Я такие игрушки привез…” – раздался твой голос. Ты поставил меня на пол.       “У нас уже есть елка.” – с сомнением в голосе сказала на это мама. Она, облокотившись на дверной косяк, внимательно наблюдала за нами.       У нас и правда была елка. Искусственная, маленькая, купленная еще в прошлом году.       “Ничего, будет две. – невозмутимо ответил ты. – Почему нет?”       “Почему нет.” – эхом отозвалась мама       Ты сам установил огромную елку, верхушка которой царапала нам потолок и притащил целую коробку новых игрушек, размером примерно с меня. Насколько я помню, там не было ни единого одинакового шарика. Дед Мороз с бородой из настоящей ваты, Снегурочка из фарфора, снеговик с длинными ножками, которые болтались сами по себе. И блестящие звездочки – золотые, серебряные, красные, голубые… Одну из таких я потом припрятала под матрас. Золотую. Я до сих пор храню ее, знаешь. Сама не знаю зачем. То ли в память о прежней девочке по имени Верочка, то ли о моей маме, которой пришлось эти игрушки убрать в конце февраля и с огромным скандалом. И ведь я только сейчас понимаю, что у нас и так елка была неплохая, и игрушки. Да и в целом Новый Год до тебя был праздником неплохим. Хаотичным, быстрым, как и обычный наш день. Ничего примечательного. Может быть, даже лучше бы было, оставайся так всю мою жизнь. Теперь же этот праздник слишком особенный.       Но только твою елочную игрушку я храню. Все остальное мы выкинули, когда переезжали. И каждый раз, когда я смотрю на нее, вспоминаю о тебе. И еще ни один Новый год не обходится без нее.       – Куда вы переехали в итоге? – подал голос папа. Вера усмехнулась. После всего, что она тут наговорила, единственный вопрос, который задал он был о переезде. Ну конечно.       – В Казань. Маме там очень понравилось. И ты приехал не так уж часто туда с гастролями. Меня конечно запирали в квартире первое время, но потом я выросла и запиралась сама.       Вера опять попыталась стереть блестки с рук, но измазалась еще больше. И продолжила рассказ:       – Тогда я не понимала, почему моя мама в таком состоянии. Подвешенном, я бы сказала сейчас. Откликалась не с первого раза, зависала в прострации на пару мгновений, держа ложку на весу. И почти не говорила, а если и подавала голос, то странным тоном. Будто вот-вот и она кинется к двери.       Или в окно.       Ты же вел себя ровно наоборот. Сел во главе стола, тут же положил в тарелку оливье, поцеловал руку маме – все так легко, мимоходом, не растрачивая при этом ни грамма сил. Маме же движения давались с трудом. Она все странно смотрела на меня, а я все не понимала почему.       Наверное, слишком поздно поняла, папа. Слишком поздно. Когда сама начала смотреть на нее таким же взглядом. Когда перестала смотреть телевизор. Одной рукой ты подсадил меня на свои колени и, продолжая есть, одновременно расспрашивая маму про погоду, про телевизор, про цены на колбасу, про перегоревшую лампочку на люстре – про вообще все, что ты видел, кажется, потому что говорил ты не замолкая ни на секунду. Я гладила твои кудрявые волосы.       “А как ты и здесь, и тут?” – все еще не слезая с твоих колен спросила я и махнула на пузатый экран. Там тоже был ты. Такой же кудрявый, веселый, озорной. Разве что кудряшки у тебя реального были поменьше, порастрепаннее. Пел песню про то, как же хочет помириться с любимой. Из моего любимого клипа с гармошкой, где ты, в огромных черных сапогах, джинсах и растянутой крыше прыгал по подушкам.       Ты рассмеялся бархатным глубоким смехом.       “А вот так! Магия телевидения, Кнопка. Как-нибудь, я тебе расскажу.       И я тоже засмеялась, сама не понимая отчего.       “Пиши если что, – обратился ты к маме. – Я пришлю билеты на мой концерт. Лучшие места, первый ряд!”       Мама только хмыкнула и продолжала лениво копаться вилкой в салате. Когда ты начал собираться, я зарыдала. Видимо, даже будучи такой мелкой, я понимала, к чему все идет. И что сейчас ты уйдешь и больше уже не вернешься. И что для тебя это будет пустяк, так, очередное приключение, после которого ты и не вспомнишь про маленькую квартирку в Питере. Когда ты в Москве – так близко и так далеко одновременно.       И ни твои крепкие объятия, ни утешения не помогали.       “Что тебе подарить на память, Кнопка?” – ласково спросил ты, вытирая с моих щек слезы.       “Хочу чаще видеть и слышать тебя.” – произнести “каждый день” не помогало. Иллюзий, что ты будешь приезжать у меня не было сразу же, как ты понимаешь. Просто я уже готовилась провести трист шестьдесят четыре дня без тебя.       Ты улыбнулся и сказал:       “Ну, это я могу устроить.”       Когда дверь за тобой закрылась я рухнула на диван и тут же заснула. Проснувшись в обед и немного поплакав, я обнаружила на тумбочке новенький плеер, из-за границы, с подкассетником, а еще наушники. Ну и стопка кассет с твоим улыбающимся лицом. И я опять начала плакать – думала, что проспала твое появление и теперь ты обидишься и не приедешь больше. Потом выяснилось, что ты прислал водителя.       Как же я ошибалась… И знаешь, всю вину за твои поступки я моментально возлагала на себя. А что еще хуже на маму.       И так каждый год, тридцать первого числа, ты приезжал и играл роль хорошего папы. Заставляя тем самым мамы играть роль родителя плохого – и есть килограмм мандарин она запрещала, потому что еще горячее, и шоколадного деда мороза нельзя было, потому что какой-то там неизвестный “диатез” и “зубы будут болеть”. А что мне до зубов или до какой-то там неизвестной болезни, если папа приехал? И не важно, что ходить к стоматологу нужно было ей со мной именно ей.       Где-то там же, между Новыми Годами, случилась школа. На первое сентября ты позвонил мне – я проснулась от бесконечного ожидания и кинулась вырывать телефон у мамы быстрее, чем она сказала кто же по ту сторону.       “Ты у меня уже такая взрослая стала, Кнопка моя! – раздался твой хриплый голос в трубке. – Учись усердно, но не забывай шалить иногда. Жизнь без этого не жизнь.”       А я даже слов твоих разобрать не могла. Ты впервые позвонил мне, ого! Я надеялась, что это продолжить и дальше. Стоит мне только хорошо учиться, прямо как ты в моем возрасте. Ну что, папа, у меня золотая медаль благодаря этому. Я молодец, папа?       Наверное. Потому что ты и вправду начал звонить почаще. Потом я поняла, что это все была мама. Чем она угрожала тебе? Шантаж, расчлененка, голые фотки?       – Все вместе, если я правильно припоминаю. – подал он голос. – Сложно было такое забыть. Но потом звонил всегда сам, без подсказки.       – Выпишу тебе грамоту потом.       – А Эльвина знает, что ты тут?       – Нет, конечно. Ей не нужно такое знать. И я, и ты знатно потрепали ей нервы. Пора ей отдохнуть.       Так вот. Кроме учебы в школе не случалось больше ничего. С одноклассниками я даже не пыталась наладить контакт. Кроме того, узнала я, что с ними нужно общаться через неделю, когда мама за завтраком спросила:       “Дружишь с кем-нибудь из класса?”       Я молча уткнулась в тарелку.       “Вера?”       “Я не думала, что в школе нужно заводить друзей.       “Вера… – она оторвалась от бумаг и обняла меня за плечи. – Моя маленькая Вера…”       “Мам?” – удивленно спросила я. Обычно она никогда не называла меня маленькой.       “Тебе нужно хобби. – она уселась на корточки около меня, неловко поправляя мне кудри. – Может, попробуешь сходить на шахматы? Или на волейбол? Или рисование? Или плавание? Ты только скажи.”       Я выбрала рисование. Потом волейбол. Потом опять вернулась к рисованию.       Методичная и трудоемкая работа отвлекали меня.       Зато дорога от дома до школы, а потом обратно, обед и поход от кружка и обратно занимал ты. Твои кассеты я заслушала до дыр, каждую песню. И сложно было оторваться от тебя в телевизоре на уроки. Начальная школа была, конечно… Интересная.       “А где мой “Титаник”?– спросила мама меня однажды, опускаясь у полки с кассетами. У нее была огромная коллекция фильмов на кассетах. А у тебя в то время было очень много выступлений. Понимаешь, к чему я?       Узнав, что я переписала твои концерты на половину ее фильмов, мама тяжело вздохнула. Наверное, в этот момент ей нужно было запереть меня где-нибудь в подвале.       А самой поехать бить тебе лицо. Но она не сделала это. А жаль. Может, когда ты перестал мне звонить, я бы отпустила тебя. Отвлеклась на мультики, черепашек Ниндзя. Или того же Леонардо Ди Каприо. Хотя, никогда не понимала повальной любви к нему среди девочек. Почему-то все решили, что этот маленький мальчик просто, как там говорится… “Король этого мира!”. Понимаешь, для меня не могло существовать других королей, кроме тебя. А он вообще был светленьким, голубоглазым. Даже низким, как мне казалось. Не то что ты. Очень уж хотелось мне встретить такого, кто хоть немного был похож на тебя.       – И к тому же он был молодым. – вставил Лев. – Совсем не похож.       – Да, сейчас-то другое дело. Сейчас все понимаю и одобряю. Смотрю каждый фильм. – улыбнулась Вера. – Но, видимо, порча любимого фильма стала для мамы последней каплей. Она посадила меня напротив и начала аккуратно пытаться спасти меня. Как же она ошибалась… Я с трудом помню ее слова. Настолько они тогда были бесполезны для меня. Но я помню статьи, которые она показала. Выбрала, она, конечно, самые невинные. Просто чтобы я поняла, что ты знаменит. Очень знаменит. И что ни она, ни тем более я, не вписывались в картину твоего идеального мира из гастролей и миллионов фанатов.       И, конечно, я ничего не поняла.       Она сказала что-то вроде:       “Любить его слишком трудно. Слишком. И я не готова, чтобы ты тратила столько своих сил на это.”       “Ты позовешь его к нам?” – спросила я с надеждой.       Мама кинула кассету на полку.       “Он обещал приехать на Новый Год.”       И что самое важное, ты и правда приехал. Даже остался на еще два дня, кажется. Привез мороженое и санки. Когда я предложила тебе прокатиться с горки на них, ты сначала согласился, потом отказался, а потом, в три часа все-таки согласился. Мама как раз задремала на диване. Ты приложил палец к губам и кивком указал на прихожую. Какое это было волшебное время… Мне казалось, что вот оно, настоящее счастье. И что было до, так, ерунда. А много что было.       Начало восьмого класса, школа, осенняя ярмарка, на которую мама нарядила в фартук и сплела для меня венок из полевых цветов. А волосы мои, черные, кудрявые, смогла уложить в две косы, да еще и вплести в них красные ленточки.       День учителя, на который уроки у нас вели старшеклассники. Все девочки из класса обсуждали стрижку какого-то одиннадцатиклассника. Я только думала, что когда-то я тоже буду на его месте.       Помню журнал у “учительницы” по литературе, Киры Арсеньевой, которая на уроке жевала клубничную жвачку и рассказывала о Москве. Каблуки у нее были такие, что она вполне могла потягаться в росте с тобой. И все это в лицее, да еще и в культурной столице.       Только из обложки я узнала, что ты избавился от кудряшек, подстригся и начал волосы выпрямлять. Сначала я тебя даже не узнала.       А как все-таки узнала, заплакала.       После урока Арсеньева благополучно забыла журнал на столе. Я просунула ее под формы и так и ушла из школы.       Тебе повезло, что ты позвонил в тот вечер.       “Зачем ты подстригся?!” – тут же накинулась я на тебя.       “Спокойно, спокойно, Кнопка… Тебе не нравится?”       “Нет.” – чуть ли не плача, я вытащила из-под свитера скомканный журнал. Только сейчас я заметила заголовок: “Ребенок от самого знаменитого Льва страны!”       “Что это значит…” – промямлила я в трубку, медленно опускаясь на пол.       “Ты о чем, Кнопка?” – раздался встревоженный голос по ту сторону.       Я могла пропустить мимо ушей что угодно. Мифы, повторяла я сама себе голосом мамы. Он приезжает каждый Новый Год. И он другой.       Но я не могла пережить это.       С минуту мне так казалось, пока мама не прибежала из гостинной на шум и не откачивать меня водой, печеньем и объяснениями, что к чему.       Журналисты приписывали тебе каждый год новый роман, а с ним шел и новый ребенок в придачу. Что было, конечно неправдой. Детей ты тогда больше не имел, а имел баб, в огромном количестве. Но мама этого не сказала. Наоборот, она всем мире силами оправдывала тебя в моих глазах.       Только потом я узнала, что у тебя бывают “срывы”. И стрижка – одно из последствий. А ведь это могло быть все, что угодно… Драка, пьянство… Наркотики? Женщины?       – Хуже. Еда, Вера. – покачал он головой. – Всего лишь еда. Жру как не в себя, а потом бешусь, что в концертное не могу влезть. И голодовка. А на фоне нее я и убить могу.       – И драки. И женщины. – продолжала за ним Вера. – До пьянства ты еще не дошел. Или уже?       – Волнуешься?       – Еще бы. Мне еще алкоголизма для полного букета не хватает.       – А гены все равно не пропьешь. – заметил он. В глазах плясали чертики. Вера покачала головой. Ничего так и не изменилось.       – К сожалению. Со временем стало легче. Времени от звонка к звонку было полно, от Нового года к Новому году еще больше. Я всегда помнила о твоем существовании, но теперь, хотя бы, не трогала мамины кассеты. И новые твои фотографии не печатала. Что-то в голосе или в выражении лица мамы повлияло так на меня. Любить тебя меньше я не начала, зато начала тщательно скрывать это ото всех. Старалась не упоминать тебя. Переключала каналы, как только там появится твое лицо.       Когда наступал день матери все было отлично. Я рисовала открытку, рассказывала заученный стишок и пела хором на утреннике. Мне было легко перед публикой. Когда мне хлопал актовый зал, мне казалось, что чем-то я все-таки похожа на тебя. Тогда это было приятно осознавать.       А вот день отца… Был ужасным. Не только из-за тебя, что удивительно, правда? Каждый раз классная требовала с нас хотя бы по одной фотографии с папой. И каждый год я с ужасом осознавала, что даже если бы могла, даже если бы ты не был известным певцом, то у нас просто не было фотографий. Обычно я молчала до самого крайнего срока, а потом просто не приходила в школу. Прикидывалась больной. До сих пор не знаю, верила ли мама моей великолепной актерской игре.       Но, конечно, неделя перед этим днем была полем битвы за право остаться незамеченной.       “А у меня нет отца.” – спокойно сказала одноклассница однажды прямо в лицо учительницы.       Та покраснела и отошла от нее.       “У меня нет фотографий с отцом.” – сказала другая и безразлично пожала плечами.       “Почему?” – спросила учительница в ответ.       “Ну вот так.”       “Нашли что спрашивать. – прошептала мне Лена, с которой мы делили парту. ЕЕ критическое мышление удивляет меня до сих пор. – У меня тоже нет фотографий. У меня-то и отца нет. К тому же, на дне отца будет три с половиной человека. И то, только матери.”       Так я впервые познакомилась с известным выражением: в России две беды – отца нет или отец есть.       И я думала что мне повезло и как будто ни к одной категории я не подхожу. Ты-то как бы есть, но тебя как бы нет. Но существование я все равно заносила в список плюсов своей жизни. В конечном счете, к меня хотя бы был Новый Год. Я хотя бы знала кто ты. Или думала, что знала.       Хотя первый пункт будто создан для тебя.       Так, что я еще помню? Заваленный экзамен по композиции, слезы, сопли, кровь из носа от полученного стресса…       А потом ты.       “Да зачем тебе это рисование… – приговаривал ты, гладя меня по голове. – Меня вон тоже не с первого раза в ГИТИС взяли и что? Думаешь, я расстроился?”       “Расстроился, конечно. – подала голос мама.       “Нисколько!” – возмутился ты и начал читать целую лекцию о том, какие все плохие, а ты один хороший. А мама в это время прятала улыбку за бокалом с шампанским. Тогда мне казалось это просто семейной идиллией. Длившейся лишь один вечер, правда, но… Какая уж есть.       – Ты не дорассказала про санки. – напомнил он. Вера пожала плечами, пытаясь не засмеяться.       – Ничего в общем-то рассказывать. Ты прокатил меня пару раз с горки, пару раз раскрутил меня и чуть не закинул в сугроб. Весь запыхался, раскраснелся. Просто когда мы возвращались, все в снегу, растрепанные, дядя Вася, алкаш из соседнего подъезда, как раз шел навстречу. И вылупился такими огромными глазами, высоко задрал голову, смотрит на тебя, а ты – ноль реакции, хотя, конечно, заметил. И дядя Вася, решив, что ты все такие не последствие белочки окликнул тебя:       “Эй, а вы же… Ну тот самый. Ну, Лев Фамильев?”       “Нет, вы меня с кем-то спутали, молодой человек.” – придерживая дверь подъезда ответил ты.       “Э–э-э…” – только и смог выдать дядя Вася.       Я думаю, отреагировал он проще, если бы на тебе не было огромной белоснежной шубы и цепи вместо пояса. Ты еще толпа только начал носить огромные кольца, но пока не на каждом пальце. Тогда ты казался мне просто чудом. Потом оказалось, что вся светская Москва так ходила. И ничего особенного в этом не было. Но тогда конечно… И меня, и дядю Васю ты впечатлил тогда не на шутку. Тогда я поняла силу популярности: если даже у алкаш, который пропил телевизор года полтора назад, знал кто ты, значит, ты просто Бог.        Вера наконец позволила себе рассмеяться, громко, с наслаждением. Съела еще одну дольку мандарина. Отбросила золотую звездочку из кармана на журнальный столик.       – Иногда ты оставался до второго числа. Ночью я подходила к дивану, на котором тебе стелила мама и смотрела на то, как ты спишь. Жутко? Ненормально? А то, что каждый год проделывал ты – нормально?       Иногда я подходила ближе и старательно всматривалась в твое лицо. Иногда засыпая ты ронял на пол плед, так что я укрывала тебя заново.       Однажды на диване тебя не оказалось. И это было не то, что ты подумал, хотя, я думаю, и до этого доходило. Ни капли в тебе не сомневаюсь.       Я нашла вас на кухне. Форточка была открыта, холодный ветер развевал легкий халат мамы. В полумраке я не различала ваших лиц. Да и сильно выглядывать не хотелось.       “И когда это закончиться?” – спросила она.       Ты выпустил дым в форточку и ответил:       “Почему это должно когда-то закончиться?”        Мама перехватила сигарету у тебя из рук, затянулась.       “Потому что это не жизнь для нас вовсе. Вера живет от одного начала нового года к другому. Не переставая переслушивает эти кассеты твои… Нацепит наушники и усаживается к окошку. Мечтает. Господи, зачем ты их только притащил? Тебя и на телевизоре хватало. Еще комнату фотками твоими облепила. И ведь я ничего не могу сказать ей. Потому что все, что ей нужно говоришь ты, не я.”       “Я думал, что помогаю тебе. Вам.”       “Чем? Своим присутствием? Зря. – усмехнулась мама. – Мандарины тащишь? У нее вечно сыпь от них, а твои она ест раза в два усерднее. Елку и игрушки? У меня антресоли уже лопаются от их количества. И ведь выкидывать их нельзя. Потому что:       “Ну это же папа подарил!”       “Ты сама настаивала, что нам больше не нужно видеться. Я бы с удовольствием приезжал чаще. Тем более, девочке нужен отец.”       “А ты разве отец? Ты – праздник. А все праздники когда-то заканчиваются. И что будет, когда ты не приедешь? Что будет, когда она вырастет и начнет понимать, кто ты такой на самом деле? Что будет, когда она захочет больше тебя и в итоге поймет, кто ты на самом деле?”       “Я всегда буду приезжать. Я обещаю.”       “Ага, конечно. Позволь поинтересоваться, сколько раз ты давал такие обещания и какому количеству людей?”       “А не хочешь узнать, сколько раз я их выполнял?”       “Я боюсь такого количества будет недостаточно чтобы выполнить это.”       Мама подсела ближе к тебе. Ты склонил голову набок, стукнувшись об оконное стекло. Мама нежно пригладила твои волосы и поцеловала тебя в лоб. Быстро, мимолетно. Будто и не было ничего.       “Ты не представляешь насколько я благодарен тебе, Эльвина. – ты схватил ее за руку и потянул к себе. – Я скучаю.”       Мама руку убрала.       “Форточку закрой за собой, пожалуйста.” – сказала она буднично и развернулась на выход.       Я галопом полетела назад в комнату, запрыгнула под одеяло и боялась пошевелиться.       Мне было тогда лет тринадцать. Я уже много понимала. Поэтому наверное, стало чаще спрашивать, почему же ты так мало приезжаешь. И потому ты стал звонить еще реже, а потом и вовсе не приехал на Новый Год.       Зато через месяц прислал билеты на концерт. Я была в полнейшем восторге. Мама – не очень. Заперевшись в туалете, она о чем-то с тобой долго говорила. Я тогда затаила дыхание.       Выйдя из ванной, мама со вздохом оглядела меня и заметила:       “Пора купить тебе новое платье. И мне.”       И я была на седьмом небе от счастья.       Поездка в Москву была не такой уж и особенной. “Сапсан” я уже изучила, в многочисленных поездках с мамой по командировкам, но в тот раз три с половиной часа длились вдвое больше. Я все не могла усесться на одном месте и дергалась от каждого шороха. Мама иногда опускала томик Брэдбери, смотрела на меня и опять принималась за книгу, еще долго качая головой.       Ты забронировал нам номер в гостинной, самой шикарной, прямо у Кремлевского дворца. Там были огромные махровые халаты и уютные тапочки – и горячий душ, потому что у меня отмерзли все ноги, пока мы добирались от вокзала к отелю. И мама запеленала меня в два одеяла по руками и ногам, а сама устроилась с ногами на подоконнике. Раскрытая книга валялась на полу. Казалась, вся Москва раскинулась перед ней – светящаяся, искрящаяся на разные лады. Такая манящая.       “Ты бы хотела остаться тут?” – спросила она задумчиво.       “Конечно.” – мечтательно протянула я. Навсегда. И быть рядом с тобой.       “Я хочу чтобы ты была аккуратнее, Вера.”       “Ты о чем?”       “О Льве Фамильеве, конечно. Я вижу в твоих глазах слишком большие ожидания.”       Она говорила еще что-то, но в ушах моих не было ничего, кроме твоего голоса. Так я и заснула. До сих пор жалею, что не слушала ее тогда.       С утра мы ходили на каток в Сокольниках, ели в ресторане спагетти с фрикадельками и катались три раза подряд на колесе обозрения. Из всего этого я помню лишь желание, чтобы нас было двое, а трое.       В конце прогулки я затащила маму в цветочный и выпросила букет для тебя. Красные розы. Девятнадцать штук. В хрустящей золотистой обертке.       Следующим вечером ты прислал за нами машину. Черный роллс-ройс. И если раньше я была на небесах от счастья, то после такого улетела куда-то в стратосферу. Мама потом сказала что выглядело это со стороны жутко.       “Ты смотрела в одну точку и заламывала дрожащие руки. Никогда не думала, что у тебя может быть такой опустошенный вид.”       Нас встретил специальный человек в холле и проводил до наших мест. И вправду на первом ряду, и вправду лучшие места.       Интересно, что тогда думал твой служащий? Кем он посчитал нас? Друзьями твоей семьи?       – Мне, если честно не было до этого никакого дела. – подал Лев голос. Вера лишь улыбнулась.       – И в зале было столько народу… И все они были там ради тебя. Представляешь ли ты, какая гордость росла с каждым человеком, заходящем в зал? Мой папа знаменитый. Теперь я видела это своими глазами.              Я прекрасно помню, как погас свет в зале и вспыхнул на сцене. Слишком много софитов было. Они вспыхивали и потухали под нарастающую музыку. У тебя тогда были огромные многоуровневые декорации. И как мне показалась сотня танцоров. И потом на самом верхнем этаже показался ты. В голубом смокинге, украшенном на плечах перьями. И ты запел.       И время пошло совсем иначе. Секунда – и ты уже поменял наряд. Как так быстро, изумилась я. И музыка совсем другая, бодрая, энергичная. На тебе были какие-то забавные клетчатые штаны на подтяжках и кепка.       – Тебе так понравились штаны?       – Штаны да. Кепка – нет. А еще мне понравилось, как ты ездил по проходу на мотоцикле и собирал цветы по рядам. И ты подъехал прямо к нам. Взял мой букет. Ты понимаешь, какими волшебными стали эти моменты для меня?       – Сейчас да.       – Уже поздно. Тогда ты был идеальным. Ты взял одну розу из букета и прицепил себе на пиджак, а еще одну подарил мне маме. И все это за мгновение. Ты даже не успел пропеть одну строчку песни. Как я дорожила этим мгновением… Даже не знаю, что мне больше понравилось больше, чем это.       – А что-то все-таки понравилось?       – Номер со шпагами. И тот, на диване. Не помню, как называлась песня. Но ты тогда переоделся за секунд двадцать в халат.       – Думаешь, я помню?       – Нет, я давно уже не переоцениваю твои способности.       Я тогда не замечала, сколько песен ты плешь с фанерой, как часто задыхаешься и отворачивается от зрителей, чтобы это скрыть… Хорошее было время. Ты даже выглядел нормально. С обвесами, конечно, с кольцами чуть ли не на каждом пальце. И без этих идиотских шляп. И без солнечнозащитных очков в помещении. Потом ты, конечно, стал сильно перебарщивать.       – Ты понимаешь, почему появились шляпы?       – Лысина и седина?       – Они самые.       – Старость, она такая. – Вера с удовольствием отметила, как он поморщился. – Тебе уже не тридцать, и не сорок. Тебе пятьдесят пять. Почти шестьдесят. Сейчас тебе нужно прилагать больше усилий, чтобы казаться очаровательным. Но тогда стоило тебе взмахнуть руками и толпа рукоплескала. А ты купался в овациях с такой естественностью, будто знал, что только для этого и создан. Как же мне хотелось испытать такую же любовь. Как же мне хотелось понять, для чего создана я. Но с ответами в моей жизни было проблематично. Хорошо было только с вопросами. Впервые я испытала это чувство – не только я люблю тебя. А значит любовь эту легко заменить. Любым из этого зала. Новый год был раз в год, а концерты у тебя – чуть ли не каждый месяц. Нетрудно было догадаться, кого ты выбирал. И если в телевизоре ты отправлялся на гастроли на огромном самолете со своим изображением из точки А, то кто-то ждал тебя в точке Б. Кто-то любящий, может быть, намного лучше, чем любила я. Поэтому твою любовь нужно было заслужить. Это стало моей целью. Несбыточной.       После концерта нас проводили в гримерку.       Я помню, как обожала тебя с этими забавными кругами под глазами от подводки. Ты выглядел очень… Реально. Будто не исчезнешь, стоит мне моргнуть.       “Выглядишь просто великолепно.” – сказал ты маме. Я даже понадеялась, что вот сейчас она сделает шаг навстречу к тебе. А выглядела она и правда шикарно. В красном платье-футляре, с тонкими бретельками.       “Почему ты так расстроен?” – спросила я, садясь рядом.       “Не все удалось воплотить в жизнь.” – пространно ответил ты. Будто недостаточно любви получил. Хотя, на самом деле, сполна.       “А мне кажется, сегодня ты был лучшим.”       “Ты думаешь что я лучше всех, Кнопка? Тебе следует поговорить с моим адвокатом на этот счет, у вас получится забавная дискуссия.”       “Что?” – переспросила я, не поняв и половины твоих слов.       “Ничего, Кнопка.”– так по-доброму улыбнулся ты.       “Давай я уберу эти дурацкие круги под глазами.” – мама взяла ватный диск и принялась водить им по твоему лицу, придерживая при этом за подбородок.       “Как тебе шоу?” – осторожно спросил ты.       “Неплохо. – не отрываясь от твоего лица ответила мама. – Как всегда на уровне.”       “Давайте выпьем. Сока, конечно.”       И когда мы подняли бокалы, ты сказал:       “Хочется пожелать две вещи: здоровья и вечной любви. Ведь жить без любви намного проще, но как скажите без нее прожить.”       Как оказалось, легко, учитывая, что ты не приехал к нам на следующий год. А потом еще. И когда ты не приехал в третий раз, а потом не позвонил… Я лежала в спальне сутками и почти ничего не ела. Мама пыталась вытащить меня. Нашла мою подругу, притащила ее ко мне. Ничего не помогало. Весь мир сконцентрировался только на тебе.       А тебя не было.       Тогда уже была эпоха свободного и простого Интернета. И все эти три года я видела, как ты счастливо справляешь Новый Год в окружении друзей, как бегаешь по съемках уже числа пятого. И все-таки иногда ты звонил. А тогда ничего. Все изменилось, а отчего – непонятно. Что я сделала нет так, папа?       У мамы ответов тоже не было. На новогодних каникулах она пыталась отвлечь меня всеми возможными способами. Мы были в Эрмитаже, в Русском музее, в зоопарке – и все это за три дня. Все ее любимые места в Петербурге, да еще и под завязку заполненные туристами. Ад? Нет, ад был у меня внутри.       И я собралась в Москву сама. На твой концерт – ты собрал Кремлевский две недели подряд после праздников. И собирал битком. Но я купила билет, причем на имя мамы.       Ряд в двенадцатый, может дальше. Денег я потратила на это уйму, зато все свои, подаренные на день рождения. Я не питала иллюзий, что могу попасть туда за просто так. А может, мне было просто важно увидеть тебя и я бы обошлась этим, даже маленьким, но нашим моментом друг с другом. Сначала я хотела поговорить с мамой, но при каждом упоминании или даже намеке на тебе, у нее мутнели глаза и голос становился металлическим. Побег стал для меня единственным вариантом. Много мне не нужно было. Мне нужен был всего лишь папа. Собиралась я недолго. Купила билет на Сапсан, кинула в рюкзак пару бутербродов и книжку. Самое сложное это было выйти из квартиры. Меня пугала мысль о том, что я смогу сделать больно маме. Но и находиться с ней больше я не могла. Как я могла спрашивать что-то, кроме вопросов о тебе, как я могла говорить о ком-то, кроме тебя.       На что я рассчитывала?       Я думала только о тебе. И о том, что если я не увижу тебя сегодня, то не увижу никогда. И никогда не понимала, почему ты так поступал со мной… За что?       Телефон я предусмотрительно отключила. Из дома вышла рано утром, пока мама была на работе. До сих пор не понимаю, как она не схватила инфаркт, придя в пустую квартиру и обнаружив записку в стиле: “Мама, я в Москву, пока-пока, целую”? Выдержка у нее всегда была невероятной.       Поездка в “Сапсане” была первой пыткой на очереди. Все три с половиной часа я чувствовала себя маленькой девочкой, какой была в первую свою поездку. В окружении чужих людей это все чувствовалось в три раза сильнее.       Сразу из поезда я побрела к дворцу, хотя до выступления оставалось часа три. Купила букет красных роз. И просто ходила. По январскому-то морозцу, м-м-м… Хорошо как. Отморозила все руки и ноги. Я же не тепло одевалась, я красиво одевалась. Для тебя.       Весь холл дворца был в твоих фотографиях. Может только тогда я начала понимать, насколько ты везде разный. Но для меня-то всегда ты оставался папой.       И вот значит, сажусь я на свое место. Теперь мне кажется будто зал заметно уменьшился, народу стало же больше. Воздуха мне перестало хватать, в глазах потемнело. В душе творилось черт знает что.       На сцене в этот раз пустили обволакивающий туман. Свет мягко стелился из прожекторов. И огромные экраны до потолка показывали тебя. Такого разного. Такого странного и чужого и одновременного до невозможности близкого. Но все еще странного.       И тут внезапно из тумана появился ты, спиной к зрителям. И у тебя был белоснежный плащ с золотыми крыльями по плечам. Зазвучало твое имя, с разных сторон, разными голосами. Как только началась песня ты этот плащ сдернул и остался в обычной белой рубашке.       Вокруг собрались танцовщицы: все как на подбор с длинными волосами, ногами от ушей и диким макияжем. Но было красиво.       На мою любимую песню “Выбор” на сцены выносили кучу свечей и расставили у твоих ног. И их переставляли и переставляли…       Где-то уже в конце вынесли трон. У тебя был расшитый золотыми нитями длинный пиджак, платок болтался до пола. И ты самолично нацепил на себя корону и подмигивая пел что-то про дворцы. А в глазах плясали черти. Они у тебя до сих пор пляшут.       Вера шмыгнула носом и подвинулась в кресле поближе к отцу.       – Они и у тебя пляшут. – улыбнулся он.       Вера закрыла глаза. Свои черти ей категорически не нравились. Сколько она с ними не пыталась сотрудничать, они все равно были ей как чужие. И она даже знала, кто их ей подкинул.       – На последних песнях ты начал зазывать всех ближе. Я набралась смелости и потащилась через всю толпу к сцене. Встала с краю и наблюдала, если честно, не за тобой, а за зрителями. Они все смотрели на тебя с таким обожанием… Любви моей тебе было не нужно. Она уже у тебя была. Что было для меня трагедией. Я опять начала смотреть на тебя, но в глазах у меня стояли слезы. Уже не первые из-за тебя, и далеко не последние.       Ты пел и одновременно собирал цветы и сразу же скидывал их в кучу на краю сцены. Мои ты взял в последнюю очередь и когда увидел кто перед собой, ты, мягко скажем, был шокирован. Взяв мой букет ты так и не выпустил из рук. Так и сел на свой трон, положил букет на колени и допел последнюю сцену. Золотистый занавес упал. Все закончилось.       Я пошла в обход в поисках служебных дверей. Понятное дело, я еще не знала тогда про охранную систему Кремля. В прошлый раз нас спокойно через нее пропустили. Но то было в прошлый, когда у нас были проходки. Я проскользнула через первых охранников и уже была близка к цели, когда меня схватил за локоть твой директор.       “Куда идешь?”       “Это ко мне.” – устало послышался твой голос. Ты прислонился к стене, все еще в концертном костюме – последнем, черно-белом. Тяжело дышал.       И смотрел ты на меня огромными глазами. Черти в этот раз там были уставшими. Мимо пробежали девушки из подтанцовки, с удивлением посматривая то на него, то на меня.       Молча ты завел меня в гримерку, закрыл дверь и плюхнулся на кресло. Я осталась стоять как вкопанная. Я вообще не ожидала ничего. Но такая реакция была для меня перебором. Ты был совсем не рад видеть меня.       “Да, но подумал, что обознался. – все еще с ужасом взирая на меня сказал ты. –       Эльвина знает, что ты тут?”       “Нет.”       “Господи ты Боже мой. – ты прикрыл глаза руками. – Она меня убьет.”       “Не убьет.” – тут же я ринулась к тебе. Я присела на корточки, пытаясь заглянуть тебе в лицо. Неужели я проделала весь путь только чтобы расстроить тебя? Он раскрыл глаза, грустно улыбнулся мне и обнял.       “Так, ладно, сейчас я умоюсь, переоденусь, и поедем домой. Ты хоть ела что-то?”       “Утром.”– пожала я плечами. Как-то не до еды мне было.       “Господи ты Боже мой. – повторил он. И рассмеялся. – Однажды, когда мне было шестнадцать, родители не взяли меня с собой в тур. Они были цирковыми артистами, кстати. Так я сбежал от дедушки, сел на поезд и помчался за ними. Правда, слегка не рассчитал и уехал в другую сторону. Так что пока мои родители ездили по черноморскому побережью и нежились под солнышком, я пытался не уехать в Сибирь.”       “И чем все закончилось?”       “Мне дали пиз- Кхм, наставлений и обещания, что я так делать больше не буду.”       “И ты так больше не делал?”       Ты улыбнулся.       Знакомые чертики заплясали в твоих глазах. Тогда я подумала, что все-таки сделала все верно.       “Прости меня, Кнопка. – с печалью сказал ты. И поцеловал меня в нос. – Твой папка такой идиот.”       “Ничего страшного.” – промямлила я. А сама была на седьмом небе от счастья.       Где-то через час мы уже выходили из концертного зала. Директор твой покосился на меня и хотел что-то сказать, но ты тут же остановил его:       “Дим, займись работой пожалуйста, хватит подпирать стенки Кремля. У него нормальный фундамент, без тебя как-нибудь справится. Лучше проверь, все ли готовы. Скинь мне номер рейса и время.”       “Хорошо, шеф.” – покорно отозвался Дима.       “Запрыгивай.” – ты открыл передо мной дверь на заднее сиденье.       “Екатерининский переулок. – сказал ты водителю и повернулся ко мне. – Можешь не пристегиваться, мою машину ГАИ не останавливает.”       Ты хотел сказать еще что-то, но разговор прервал телефонный звонок.       “Алло, да, Андрей. Я сейчас немного… – тебе что-то начали говорить и ты отвернулся. – И? Чего? Так и сказала?”       “Уши закрой.” – велел ты не оборачиваясь.       Я честно хотела, но не успела.       “Вот эта сука, как там ее…. Рената? Да пошла она нахер, Рената эта. Нашару пытается в любую дырку лезет, на любую красную дорожку, чтобы мужика богатого найти себе и обеспечить несчастную жизнь. И обязательно прокомментировать что-то, как будто кого-то ебет, что она думает. Чтобы превратиться в десятку, надо представить единичку. А кто единичка в стране? Пошли редактора куда подальше, никаких комментариев не дадим.” – и мило улыбнувшись ты сделал мне знак, мол, можешь слушать дальше.       Да, для меня было шоком, что ты можешь говорить так, да еще и о какой-то женщине. Твоя божественность заметно пошатнулась. С другой стороны, я начала оправдывать тебя. Мол, устал, перенервничал. Еще и я тут, как снег на голову. Перенервничал просто.       И вот, ты привез меня в эту квартиру.       “Держи ключи, на всякий случай”, – сказал ты.       Вера звякнула ключами.       – До сих пор храню их. Как выяснилось, не зря.       Как сейчас помню, я застыла на пороге, а ты прошел дальше. Почему-то квартира была ярко освещена. Почему-то стояли женские сапоги на длиннющих каблуках. Чье-то пальто. И пока ты разговаривал с кем-то в комнате, я рассматривала те саме статуэтки, те саме портреты… Ничего не поменялось. Я все слишком хорошо запомнила. Я присела на тумбочку, так и разуваясь. Что-то было не так, думала я, и опять в том моя вина.       Уж не знаю, сколько времени я так просидела. Только дверь распахнулась и на пороге показалась моя мама. Уставшая, потерянная. Губы поджаты – верный признак надвигающейся беды.       Она спокойно прошествовала мимо меня, будто и не заметила прямо в комнату.       Когда я заглянула туда, она уже не говорила с тобой.       Она просто ударила тебя под дых. Ты согнулся пополам, а она уже стояла около меня и поговорила.       “Поехали домой. Живо.”       Я только и успела заметить молоденькую девушку на этой кровати. И вряд ли она была твоей домработницей, как я потом предполагала.       – У меня была новая личная жизнь, ничего криминального. – развел он руками.       – Не имела ничего против, если бы ты не забыл последствия старой личной жизни в прихожей, например.       – Я не забыл, я оставил на время. В чем очень раскаиваюсь, правда.       – Ага, на паузу поставил. Как меня потом поставила мама. Мы переехали в Казань, она заперла меня в комнате и говорила тоном, котором замечательно было заколачивать гвозди. Со временем и это прошло.       Я завела друзей, закончила школу. Поступила в университет, на банальные международные отношения, не имея ни малейшего понятия, что там вообще происходит. Захотелось поучить языки. Когда мне исполнилось восемнадцать, мам предъявила мне сберегательный счет с внушительной суммой. Оказывается, свои обязанности ты умудрялся выполнять. А еще она дала мне твой номер телефона.       “Теперь разбирайся с этим как хочешь. – устало махнула она рукой. – у него тоже есть твой номер телефона, если что. Так что посмотрим.”       После пяти лет молчания ты позвонил мне раз в сотый и я зачем-то взяла трубку.       Сказать по-честному, я уже не думала о тебе. Взрослая жизнь наступила. Я пила успокоительные, ложилась спать к трем часа утра, специально брала пару дополнительных смен – устроилась работать консультантом в магазин одежды, представляешь? И начала проходить курсы визажиста. Так я одновременно была близка к тебе, но не совсем. Так, приятное воспоминание о твоих больших, густо подведенных глазах. Большего мне не доставалось.       Так я познакомилась с Таней, девочкой из твоей подтанцовки.       Она была постоянной клиенткой салона, в котором я искала моделей на бесплатный макияж. За чай с шоколадными конфетами я могла делать с ней все что угодно. Даже если получалось плохо – а так было по началу – она продолжала болтать и даже будто и не замечала этого.       “Да обычно я выгляжу еще более экстравагантно. Танцую на задниках у одного певца.” – добродушно делилась она.       “У кого?” – спросила я, внутри уже предчувствуя ответ.       Мне нельзя было деться от тебя ни на шаг.       Много интересного мне рассказали, конечно. И про кучу женщин, и про твой характер… Информация немного отличалась от того, что я себе напредставляла.       “Он слишком уже зациклен на чем-то одном, а потом резко переключается на что-то другое и по дороге все теряет, естественно. – Таня откусила булку и продолжила. – Главное, чтобы он вовремя переключился, ей Богу.”       И тут, на мое двадцатилетие мне на почту ты прислал два билета на концерт и письмо. Там ты все говорил, как соскучился и уже жить не можешь, как хочет, чтобы я и мама приехали. И какое же чудесное совпадение – это было в канун Нового Года, когда казалось бы, все звезды уже давно отработали последние “Огоньки” и отдыхают. Но нет.       Ты опять собирал Кремлевский. Сама я Новый Год пыталась избегать. К сожалению, что в душном клубе, что в гостях друзей наступал момент, когда включали твои песни. И тогда вспоминала все вновь. Все, что осталось от праздника заключалось в золотой звездочке, новогодней игрушке.       Я сразу прошла за кулисы. Таня встретила меня, на бегу надевая сапог.       “Ого, ты все-таки пришла.” – она приобняла меня и потащила за собой в примерочную.       “Я бы в зале подождала.”– лениво пыталась я сопротивляться. На самом деле, если Таня слила столько информации мне, я боялась услышать что-нибудь намного похуже и не в самых нелестных выражениях.       Но ты уже был там.       “Блин!” – прошипела Таня и проскользнула внутрь по стеночке. А я так и осталась стоять у открытой двери, наблюдая за твоей спиной в красном пальто. И волосы у него были выкрашены в белый. Или он наоборот перестал краситься и это седина?       “Здравствуйте, здравствуйте…. Ну что, недовольные есть, как всегда? Кому что не хватило, а?”       Я слышала только твой голос. Столько лет прошло, а мне все казалось что ты не изменился. Или мои чувства к тебе нисколько не изменились.       “Не нужно мне рассказывать, когда вы там приехали, хоть минуту назад, вы уже должен быть готовыми”. – говорил ты. В голосе я слышала знакомые железные нотки.       “У тебя сорок четвертый, оставь сорок второй размер в покое” – кивнул он на какую-то девушку, продолжающую вертеться у зеркала.       “Не знаю, мне кажется и так нормально.”       “Тебе кажется. Поверь. Я же вижу твою жопу. У тебя сорок четвертый.”       “А что если немного в обтяжечку?”       “Ты будешь носить “в обтяжечку” в другом коллективе, сразу.” – ты демонстративно вздохнул и схватил сапог с пола.       “Вы понимаете, что это дефицит. Люди за это убивали друг друга. Цените руководителя!”        “Мы ценим!” – хором отозвались дамы.       Так уж убивали за эти шмотки, подумала я. Развернувшись на каблуках я вышла из гримерной.       Я сразу села на свое место. Первый ряд, лучшие места. В этот раз вместо букета я выбрала симпатичную корзинку с ирисами. Что-то более скромное и не столь экстравагантное.       – Ага, все-таки возраст. – заметил Лев.       Вера фыркнула.       – Типа того. Как же я ошибалась…       – Как же ты ошибалась принеся что-то поскромнее… – глухо засмеялся он и откинулся на подушки.       Вера все еще вертела в руках золотую звездочку. Теперь все ладони покрылись блестками.       – Все началось с с огромных надписей “ФАМИЛЬЕВ” на экране. Я почувствовала, что вот сейчас все пойдет не так.       Пол двинулся и выплыло нечто розовое, пушистое и с черной шляпой сверху. И через пару мгновений я поняла что это ты. И что ты поешь почему-то на английском, чужую песню.       Таня была права. Перебарщивать тебе было нельзя – и ты, сука, переборщил. Я поняла это сразу и каждый номер на сцене был полон этого чувства. Никакого баланса. Все, все и сразу.       – Что конкретно было для тебя так плохо? – с искренним интересом спросил Лев.       – А-а-а… Трон в виде инвалидной коляски, был лишним. Да и с танцовщицами ты проделывал… Интересные вещи.       – Просто хорошая актерская подготовка. Девушка и правда милая, конечно, но не в моем вкусе.       – Слишком старая? Уже не двадцать пять?       – Не уверен, сколько ей лет, если честно. Восемнадцать есть, надеюсь и ладно. И что еще?       – Пф-ф, золотая фольга на твоих плечах на предпоследнем костюме? Тебя как будто в духовке не дозапекли.       – Это “Диор”, вообще-то.       – А я и не сомневаюсь, что ты купил это не на блошином рынке за семьсот рублей.       – Просто новые способы эпатировать публику.       – А старых не хватило?       – Когда ты сделал все, что только можно за почти сорок лет на сцене? Нет, поверь, не осталось. Если бы я и дальше был со старым-добрым шоу, думаешь, люди бы стали на него ходить?       – Стали бы.       – Разве на что-то старое был бы спрос? Нет, конечно нет. Уж лучше меня будут называть больным дедом, чем никак. Все это такая ерунда. А то через пару лет и правда, любить меня останется только тебе. А это сложновато будет тянуть одной.       – Или тебе будет этого мало. Тебе нужно чтобы тебя любили или ненавидели, причем яростно и то, и другое. Ты не можешь       – Поверь мне, Вера, никто, кроме меня не справиться с этим. Всю подлость и зависть я возложил на плечи себе сам как камни и, в целом, привык к этому. А с любовью я как-нибудь разберусь сам, по пути.       – Скорее возложил себе на голову. И придал этому вид короны.       – Пусть будет так.       Вера отвернулась к телевизору. Ей вдруг стало глубоко безразлично, что на это скажет папа.       Спокойной ночи малыши на “Голубом огоньке” требовали уложить детей спать. Льва Фамильева по такому случаю нарядили в собачьи уши и мягкие рукавички в види лап. Другого певца в не менее дурацкий образ: кота или зайца она уже не рассматривала.       Лев на экране зашевелил ушами, выпучил глаза и запел под лютейшую под фонограмму.       Он же напротив Веры что-то усиленно начала доказывать. Я уже не слышала и вовсю прибавляла громкость.       – Да я бы лучше пару унитазов почистила. – резюмировала Вера под гром аплодисментов.       – Девочка, да чтобы получить столько же, унитазов не хватит. – раздался его спокойный голос.       Пульт полетел ему в голову. Он поморщился, низко опустил голову и тяжело задышал. Вера дернулась: ей захотелось подойти к нему посмотреть, сильно ли или он просто ломает комедию или правда ранила его. Потом стало все равно.       Или ей хотелось, чтобы было все равно. В любом случае, она осталась сидеть, поджав ноги смотря, как на его виске заблестела полоса крови.       – Когда я вышла на улицу после концерта, так и досидев последнюю песню, ко мне подошла Таня. Она уже отработала свое.       “Ну как тебе?”       “Дерьмово. – резюмировала я. – Что это за херня, а не костюмы? А новые песни вообще лютая херня. Только на похороны и заказывай, там любой дед восстанет, чтобы это прекратить.”       “Ну не кипятись.”       “Я и не кипячусь. Просто все идет не так. Абсолютно все. Хочу что-нибудь или кого-нибудь разорвать. И отец нисколько не помогает “сгладить углы”.       “Ты хоть разговаривала с ним?”       “Нет. Пуская идет нахер со своми разговорами.”       “А он спрашивал про тебя что-то.”       “Ага, а телефоны для идиотов видимо придумали.”– я выкинула сигарету в снег и, не посчитав этого достаточным, со всего маху наступила на нее сапогом.       Когда я уже закрывала железную дверь, Таня развернулась и сказала самые страшные слова в моей жизни:       “Б-р-р… Когда ты злишься, становишься похожей на него.”       Железная дверь захлопнулась. Я сделала вид, что не услышала этого.       На ватных ногах я еле доковыляла до твоей гримерки. Долго сидела на корточках напротив двери, готовясь войти.       Ты еще не переоделся после концерта, сидел в мокрой рубашке. Весь грим потек, волосы, тщательно уложенные лаком в начале вечера, топорщились. Мятый пиджак висел на спинке стула.       “О, Верочка.” – мутным взглядом посмотрел ты на меня через отражения зеркала. Ты снимал огромные кольца с подопухших пальцев.       Я вздохнула. Тяжело так. Уже пожалела, что все так произошло.       Облокотившись на столик принялась наблюдать. Как будто на все вокруг наложили черно-белый фильтр. И белоснежные пятна были слишком маленькими, чтобы разглядеть хоть что-то.       “Помочь?” – тихо спросила я.       “Давай.” – тяжело вздохнул ты, окончательно распластавшись в кресле и вытянув ноги чуть ли не до противоположной стенки. Я аккуратно намочила ватный диск и подсела поближе. У тебя была аккуратная линия бороды. Почему-то из всех деталей мне запомнилось только это.       “Я видела Цыганова в зале, представляешь. У вас же вроде какой-то конфликт был.” – попыталась я перевести тему. Знала, что сейчас ты начнешь говорить про концерт, а мне не хотелось этого. У меня не было никакого желания говорить с тобой вообще.       “Ничего такого. Я просто ударил его. С ноги по-моему.”       “Это как вообще выглядело?”       “Продемонстрировать?”       “Нет, спасибо. – коротко улыбнулась я. – Верю на слово”       “Что-то жрать хочется.” – пожаловался ты.       “Что, Юля не готовит?” – да, я не удержалась. И что с того? Имела ли я право возмущаться? Да, я начала верить желтой прессе. Потому что в реальности все, скорее всего, намного хуже, чем там пишут.       Ты очень серьезно посмотрел на меня.       “Я просто не ему перед концертом.”       “Правда?” – я смяла грязный ватный диск и взяла новый.       “Все хорошо, Вера? – ты поймал меня за руку. Как когда ловил маму. Там, на кухне. Видимо, приемы с временем не менялись. – Я позвал тебя сюда, чтобы извиниться. Я скучал все это время до безумия. Но боялся, что ты не примешь своего старика.”       “Почему ты пропал? Тогда, пять лет назад?”       “Я пропал на пять лет? А кажется наш последний Новый Год был совсем недавно.”       “Десять лет назад.” – повторила я и сама не поверила собственным словам. Я уже сама себе не могла поверить, когда ты смотрел так на меня, когда держал за руку.       Дверь в гримерку отворилась.       И в комнату зашла маленькая девочка. С букетом красных роз. Букет перевешивает ее саму.       Я сразу все поняла. И по огромным черным глазам и по мелким кудряшкам. И по взгляду, с которым она на тебя смотрела.       Все-таки, не только баб ты имел. Я ошибалась. Хотя выражение очень хорошое, очень тебе подходящее.       “Ты разве не собирал цветы шоу?” – спросила я и откинула ватный диск.       “Не дошел до портера, видимо. Вера…”       “Понятно. Рада была увидеться.” – и я вылетела из гримерки.       В газетах уже через пару дней появились сенсационные заголовки: “ТАЙНАЯ ЖЕНИТЬБА ТОГО САМОГО ЛЬВА.”       Ты выбрал не меня. Ты выбрал не маму. Ты выбрал собственной комфорт. Ту девочку ты зал под крыло. Посвящал ей песни. Таскал на мероприятия. А про меня забыл.       И даже никакого Нового Года.       Ты же приезжал к нам не потому что хотел сделать приятное единственной дочери, порадовать ее. Ты приезжал, просто потому что некуда было больше идти. Новая жена – грымза, как ты любил говорить, всю кровь пьет. А у нас можно было расслабиться. Мы же боготворить тебя. А за что? За елку? За мандарины? За зайцев фарфоровых? За херню, в общем-то. Но такую ценную херню, что мы каждый год только и ждали тридцать первого. И я, и мама. Чтобы увидеть тебя наконец и не только по экрану телевизора. А тебя настоящего. И как уже грустно, что мы так и не дождались.       – Тебе напомнить, сколько продержался тот мой брак? Сколько раз я потом пытался наладить наши с тобой отношения.       – А сколько раз я смотрела на экран телефона с твоим номером и думала про ту девочку. И про то, что у меня даже этого времени не было. А у нее было. Слава богу, с таким образом жизни, та девочка не придет к тебе вот так под новый год.       – Рассчитываешь, что я к тому времени уже помру?       Вера пожала плечами.       – Я тогда правда любил Юлю. – продолжал он.       – Как любил маму?       – Не все так однозначно.       – Уже перебор неоднозначности в моей жизни, папа! Ты был однозначно глубоко несчастным человеком, папа. И тебя не могли сделать счастливым ни брак, ни карьера, ни еда, ни алкоголь, ни одежда. Тебе нужно было все и сразу. И если одно исключало другое тебе резко перестало это нравится. И ты как мотылек поехал от одного к другому. Одно дуновение – и тебя уже нет. Легко было бы смотреть на состояние экономики целой страны по тебе, если бы еще не ошибиться: где в России кризис, а где у тебя очередной зажор на фоне стресса? А может и то, и другое. Но одновременно ты был талантливым. Ты был гением. А как ты пел. У меня слишком много сожалений даже не о тебе, а том, как ты потратил образ, который выстраивал так долго. А мог просто поехать лечиться. А теперь уже поздно.       – Еще никогда не поздно. Может быть, в самый раз. – Вера устало закрыла лицо руками. Ну уж нет, она не заплачет.       – С той самой статьи я решила, что никогда не стану такой, как ты. Сменю стиль на что-то более не маркое, поступлю в университет на что-то более серьезное, пока действует мой диплом. Запишусь на медитации. Или на йогу. Или на фитнес. Или на все сразу.       – И как успехи?       – Я… бросила курить. – Вера развела руками. – А через полгода начала опять. Как назло мне попалась на глаза фиолетовая шуба, а подруга подарила цепочку для очков с блестящими крестиками, которые так привлекали внимание. Я перекрасилась в шатенку. Что не помогло. И как назло, меня взяли на работу визажистом в салон. А там будто сама под ноги бросилась съемная квартира прямо в центре Москвы. Питер оказался в итоге городом не для меня, как и Казань. И только тогда мне захотелось завести настоящую семью. Создать то, что ты так и не смог. Сначала я искала тебя в каждом парне. Выбирала сначала по внешности: черноволосые, темноглазые, высокие.       А потом оказалось, что как я ни стараюсь, они все равно будут на тебя похожи. И не из-за внешности. Они похоже смеются, похоже одеваются… Хотя нет, никто не одевается так, как ты. Также уходят не попрощавшись. И я знаю чьи глаза, чей смех, чей рост и чьи волосы в этом винить.       Я устала бегать от себя. И от тебя. Я устала находить тебя в каждом отражении, папа. И я понимаю, что никогда я не стану так далека от тебя, как хотелось. Ты же уже вшит под мою кожу, папа. Я не хочу кроить себя, пытаться расковырять, а потом зашивать себя снова и снова. Потому что как бы тщательно я не убиралась в себе, ты все равно будешь там. И я просто должна смириться с этим.       С одной стороны я столько раз желала тебе смерти, с другой стороны думала, что если умрешь ты, то и часть меня тоже. Може, и не лучшая, но все же часть. И я все еще люблю тебя, папа. Даже если ты меня так полюбить и не смог. Даже если я не стала дочерью, о которой ты всегда мечтал.       И Вера свернулась калачиком в кресле и, уткнувшись носом в блестящую подкладку, наконец заплакала. В слезах был и стыд – она не хотела вываливать ему все это – и одновременно облегчение – наконец-то она больше не говорила полунамеками и полутонами. Как бы это не было страшно, вот она, настоящая.       Его теплые руки вдруг накрыли ее и обняли. И Вера опять потеряла себя. Или наоборот нашла? Она уже сама не понимала. Но боль немного притуплялась. И хорошо, что он вернул прежний цвет волос. И хорошо, что они поговорили. Теперь ее слова не задержаться в ее голове больше ни на секунду. И пускай он живет с ними тоже.       – Больно? – Вера потерла пострадавший висок. Он попытался не дернуться и не скривиться.       – Жить буду.       В его руках она опять маленькая девочка, которой устроили самый лучший Новый год. Рядом с ним она вновь чувствует себя самой собой. И может быть, когда-нибудь, она когда-нибудь сможет посмотреть на свое отражение без содрогания.       – Попьем чая? – предложила Вера.       Он кивнул.       – А перед Катенькой нужно будет извинится.       – Ага, конечно. – Вера достала из холодильника приготовленные салаты. Ему, конечно, понравилось.       – Она правда хорошая девочка. – продолжал он, накладывая оливье в тарелку и ставя перед Верой.       Вера засмеялась. Неспешно она поставила кипятиться чайник.       – Я серьезно. Я передам ей твои искренние извинения в лучшем виде.       – Сколько ей лет?       – Что? – с таким невинным видом переспросил он, хотя никогда не отличался плохим слухом, что Вера вновь не удержалась от смешка и ответила:       – Ничего, пап. Передавай ей мои извинения.       И он ушел звонить своей “Катеньке”. Она слышала его приглушенный голос сквозь трель чайника. И захотелось ей законсервировать этот момент, запомнить его на всю жизнь и иногда возвращаться в него.       Она взяла звездочку и повесила на жухлый фикус, тоскующий на подоконнике. Очень по-новогоднему получается, конечно.       Боль понемногу утихала. Ненадолго, конечно.       Зато какой праздник получился.