ангел мой рукотворый

поговори со мной хотя бы чуть-чуть теперь я самая далекая твоя звезда, и ты захотела спрятаться, ведь следы твои не останутся дождись, милая, все кончится — дожди видят как окончусь я наташа и вправду могла уже уехать много раз. у нее было достаточно практики, прошедших коллоквиумов, бессонных ночей и конспектов, которые по ощушениям не влазили ни в одну 48 листовую тетрадь. она могла уехать и быть медсестрой в другом городе. это позволяли деньги, статус, ощущение одиночества в казани. наташу тут мало что держало. проходит практику в больнице? — фи, это можно сделать где угодно, врачей и так сейчас не хватает. где угодно можно найти такую, как наташа. наверное, она прибедняется. да. но ей действительно казалась, что незаменимых нет. а потом володя. а потом… когда они познакомились с володей, ее песочные, масляно-желтые кудри были завязаны синей ленточкой. на кофте была брошка, но ни ее, ни кофту не было видно из-за халата. у нее было плохое настроение (поссорилась с медсестрой, когда не могла точно попасть в вену), еще погода убивала: небо, похожее на море, и снег, полурастаявший, похожий на манную кашу разбавленной водой. от вовы пахло морозом и ягой. табачный дым перебивался одеколоном «мужской», а волосы цвета осенних листьев были взъерошены. он поскальзывался примерно каждые 20 метров на снегу и смешно шептал после этого: «блять». медсестра, наоравшая на него на стойке регистрации, из-за отсутствия бахил и манер, не оставляла ничего кроме как идти в обход. найти другой способ попасть, ну или хотя бы узнать номер палаты брата. — извините, у меня тут брат, суворов марат лежит… не могли бы посмотреть, в какой он палате? — обгоняет девушку, которая уверенно идет вдоль здания и копошиться в кармане, чтобы найти свои тонкие сигареты и зажигалку. — у меня обед вообще-то… — а у меня брат. и вы же не едите. — уголки губ тянутся вверх, он быстро протягивает зажигалку в дружелюбном жесте. наташа смотрит раздраженно. так, будто он сделал всемирное зло и его поистине стоит ненавидеть за это. зрачок ерзает по лицу, пепелит взглядом, параллельно выдыхая глубок дыма из только подожженной сигареты. — а это нормально, что врачи сами курят? не вредно? — она стояла, застывшая, руки мерзли, ресницы слиплись от дешевой туши, на белый халат была надета дубленка бежевого цвета. она долго и упорно смотрела на него, чтобы ему стало не по себе, но володя лишь стоял и улыбался. — я пока еще не врач и… да, нормально. — без особого интереса отлетает от зубов. взгляд перебигает на снег, который выглядит очень измученным из-за количества грязи. — давайте так. вы мне - номер палаты брата, я вам - перемячики. пойдет? — наташа ухмыляется. участь всех врачей брать взятки едой, но никак не деньгами. — тогда приставать больше не будешь? — тю, я, это… может, познакомиться хочу. — это звучало смешно. самонадеянно и изворотливо. наташа на это еще больше заулыбалась, бросая сигарету под ноги. она всегда не докуривала даже и половины. ей не особо нравилось курить, даже от запаха иногда воротило, но ей казалось это единственным предлогом, чтобы иногда выходить на улицу и про себя злиться. проклинать все, закрывать глаза и представлять, что она сейчас где-то очень далеко. далеко от мира, где все что-то от нее хотят. далеко от мира, где она всем должница. — как зовут брата? — марат. адидас младший. — мы не записываем вашими кличками пациентов… фамилия? — суворов. а, а ты можешь мне окошко открыть на втором этаже около регистрации и крикнуть номер палаты? меня не пускают просто туда, а я к брату завтра зайду, когда сменщица другая будет. — они быстро перешли на «ты». наташа даже не заметила этого перехода. она помялась, прокручивая имя и фамилию брата (суворов — фамилия такая, ну, военная и благородная), вздохнула и собралась уже уходить, но в последний момент интерес перебил все остальное: — а тебя как зовут? — вова. — вова. — хмыкает, кивает головой, мол «запомню уж» и железная дверь со скрипом закрывается. он ждет несколько минут, и вот, на втором этаже открываются деревянные створки и доносится громкий голос: — 34 палата! — спасибо, красавица! — кидает ей воздушный поцелуй и быстро ретируется, потому что в след наташи вступается медсестра, которая кричит что-то про поведение, и что хулиганам они не помогают. наташа смотрит, как силуэт парня прыгает, бежит и скрывается в домах. только потом она вспоминает про перемячики, и даже не расстраивается из-за них, не чувствует себя обманутой, хотя знает, что он их сегодня точно уже не принесет. ветер бьет, прилетая прямо в лицо, она закрывает окно, и улыбка окрашивает девушку еще на минут 20 точно. «красавица» ее еще так никто не называл. ей приятно. по-женски приятно. сердце немного оттаивает и заставляет смягчить свое состояние. мысли путаются, задают вопросы и в итоге складывают имя «вова». она чувствует, ощущает прям, что он где-то рядом. он так спокоен, что наташа тоже больше не возникает. он так появился из-ниоткуда, что это заставляет задуматься. *** перемячи были принесены в следующую смену специально. вова даже не зашел к брату, оставил булочки около окошка и что-то рассказывал наташе о том, как она его выручила. ее румянец высыпался на щеках, и слова об излишней благодарности заполнили весь коридор. она уж очень долго задерживала взгляд на володе и слишком не хотела, чтобы тот уходил. а он и не уходил, на самом деле. никогда больше не уходил. так, пропадал, но все знали, что он появится, чтобы вернуть фокус и внимание на себя. он не хотел терять его (ее), она не хотела теперь жить без кроткого «здравствуй». важность друг друга повышалась в глазах, но говорить о ней было слишком интимно. *** они знакомы уже полтора месяца. вова до сих пор не говорит, что ходит по улицам и пиздится с другими парнями, потому что у них есть это ебучее разделение. что если ступить не туда, то можно отхватит. он до сих пор врет, что они с братом учатся боксу, поэтому ходит побитый (брат то ни разу не приходил перебинтовываться). что он подтягивает брата, хочет, чтобы тот был спортсменом. он не хочет ей говорить, чтобы не разочаровывать ее. он не говорит ей, потому что боится, что она будет переживать. он не говорит ей, потому что что он скажет? «я старший, у нас группировка, я заставляю всех озвереть и идти даже друг на друга». ну его нахуй. — иногда мне кажется, что ты специально расшибаешься, чтобы прибежать ко мне в процедурную. — может быть. — она уже выучила эти ссадины наизусть. курносый нос, в ноздри которого вставлена вата с перекисью, синяки на скулах, половина зуба, который виднелся когда он устало и мрачно улыбался. то, как он сидит на кушетке, широко расставив ноги и с поднятой головой, чтобы кровь не капала на одежду. — спасибо тебе. — искренне. сказано так, будто ему снова 13 и мама разрешила не идти в школу. так, будто произошло что-то очень радостное. наташа явилась. как самое удивительное явление. что-то между кометой и северным сиянием. да, точно что-то между. она улыбается. видимо, для этого люди идут на врачей. помогать вроде как сильным, но в слабые моменты. помогать затянуться ранам, облегчить существование. бояться, а потом ликовать, хоть и всего этого не показывать. она улыбается, ямочки на щеках выступают, голова немного вздергивается. в кабинете стало очень тихо разом. они смотрели друг на друга, вова — прищурившись от усталости, наташа — светло и подбадривающе. он берет ее руку и кладет себе на грудь, из-под свитера еле доносится биение сердца. тук, тук. глаза немного распахиваются, она ждет подвоха, но… его нет. ему хочется, чтобы она дотянулась до самых его сильных вибраций, услышала, увидела душу, не побоялась ее, забрала и возлюбила… рано наверное это все. да, рано. — давай-ка… — отворачивается и собирается отстраниться, но вова ее останавливает, — давай. — так ласково щебечет. боится спугнуть. тяжелая голова плюхается на ее живот. руки обхватывают талию, притягивают, не отпускают, не похабно, нет, жалостливо. знак того, чтобы они побыли тут, на этой кушетке, с этими бинтами и ссадинами. чтобы наташа на минуту позже прогнала его домой и на минуту позже передала смену другой женщине. чтобы он запомнил еще чуточку лучше ее, если вдруг больше никогда не увидит. — обними меня, пожалуйста. пожалуйста, полюби меня, если такое может произойти. макушка ерзает по ткани, хохолок торчит на голове и взгляд упирается прямо на него. а потом легкая, но уверенная рука ложится и начинает ворошиться туда-сюда по волосам. она обнимает его. отвечает тонкой и боязливой, но взаимностью. пытается громко не дышать и не слишком подавать виду, что хочет плакать. и сама даже не понимает от чего: то ли от жалости, то ли от осознания, что она сама такая же. дворовая и никому не нужная. ищет тепло во всех и хочет чтобы в ней видели смысл. она слишком эмоциональная для такой профессии, как врач. она слишком неспокойная рядом с таким, как вова. но именно в этот момент стена рушится, дистанция сокращается и она позволяет себе его обнять. может быть, она пожалеет и однокурсница потом скажет, что она слишком все торопит, но играть в недотрогу долго она не может. ей почему-то очень хочется также прилечь на его плечо, закрыть глаза и помолчать. чтобы сидеть и думать, кто первый тронется. чтобы ждать нужно было меньше. *** это все еще была зима. володя уже давно знал адрес, где живет наташа, но никогда туда не заявлялся. он вообще в целом хорошо держал ту грань, когда романтика переходит в интим. и я не про секс. я про то, когда вы целуетесь и один из вас начинает слишком громко дышать. сразу становится мало кислорода, мало пространства и мало человека. когда в помещении темно и вы сидите и смотрите друг другу в глаза. когда ты поправляешь ее волосы и твоя рука дрожит. это лучше, чем секс. это ближе. отчаянный стук в дверь. наташа боится такого. наташа тихо подходит к двери и спрашивает кто там, и получает в ответ: «твой володя» скулежем, а не человеческим голосом. мой? какого черта? он пьяный? он вусмерть нажрался и забыл дорогу домой? что происходит? — наташ… здравствуй. — мех сзади куртки мокрый и выглядит как облезлый хвост дворняги, на свитере в клетку пятно то ли от варенья, то ли от крови, мокрые ботинки от которых растекается лужа на пороге. пол третьего ночи и наташа срывается. — что опять случилось? — она протирает глаза, в голосе нотки раздражения и язливости. она не хочет, чтобы ее воспринимали как скорую на колесиках. чтобы он думал, что может пользоваться ее добротой и симпатией. — ты видел вообще вре… — выгнали меня. дома больше не могу появиться. нет у меня его больше, дома этого. — кажется, это даже отдалось эхом у нее в ушах. пошатнуло мир, понимания добра и зла. как родители могут так вообще поступать? — как… — это был полувопрос, полудосада. глаза округлились. голос потух, ей стало стыдно. стыдно, что она, того, свои фи выставляет, а у человека теперь ничего, ни дома, фамилия только… и рублика два в кармане. — я ушел. мне просто понять дали, что гнать меня надо под зад коленом… может, и правы они, — он пожал плечами, глаза сверкали, искрились — может, из-за грусти, быть может из-за неудобства, которое он боялся принести в охапку с собой. наташа хотела было что-то сказать, уточнить, но в последний момент губы схлопнулись и поджались. с каждой минутой смотреть на него, такого потерянного, убитого, становилось сложнее. по-человечески было сложно. она постепенно с момента знакомства свыкалась с той мыслью, что вова всегда — дворняжка облезлая, но сегодня он выглядел… траурно? это особенный вид «плохо». на выдохе она решилась сказать: — заходи тогда, раз выгнали. и этим она возложила надежду. вот так, положила ее на плечи вове, тешься, мол, реви, можно. спасла от бледной, злой и мокрой реальности. заставила еще немного пожить в тепле и уюте. приняла и обогрела, наплевав и не ставя себя под выбор. выход был только один, а результатов может быть множество: он и сам может уйти, когда совесть возьмет все в свой оборот, или поймет, что быт — это когда по-нормальным правилам, а он не умеет, или будет кто-то лучше, красивей и интересней наташки… удивительно, что он пришел именно к ней. хотя, был кто-то еще разве? был выбор или он по вытоптанным дорожкам шел и не оглядывался? тогда наташа и вправду задумалась, а вдруг она любит… и вдруг это любовь. пришла чумазая, досадная, с побоями, но только к ней. сохраняя верность. не прося о помощи, но оголяя нерв, который щас зудит. он страшен, нерв этот — без дома-то остаться. она плакала, пока он молчал. он знал, что это — ее сочувствие к произошедшему. злость и непонимание как так можно. самый пик сожаления. они сидели друг на против друга, но не смотрели в чужую сторону. она была в растрепанных чувствах, догадках и риторических вопросах. ей не хотелось глушить вову, теребить, как последнюю травинку ненужными предложениями — ему просто было нелегко и ей это понималось. по крайней мере по тому, какой у него взгляд, многое было услышано. задворок. покинут. но пока она с ним, а он уже чувствует, как все греется внутри из-за тепла — душа меньше скулит и ноет. *** они жили. для вовы было это странно — просто жить. варить макароны в кастрюле, мыть посуду после обеда, спать рядом с тюлью и ругаться, когда он курит на кухне. они не договаривались держаться друг за друга. просто так вышло. вышло, что вова, когда они спали, забирался под ее белую майку, создавая поток мурашек, а наташа ходила ему за градусником и отпаивала слишком крепким чаем. они не говорили о недовольствах практически никогда: все проходило слишком молчаливо. каждый из них делал вид, что не думает о моментах, которые они делили, и что целовать в лоб, а потом в щеки, доходя дорожкой до шеи — это не возвышенно. но они жили. по крайней мере, им хотелось жить.