Комедия и трагедия

      Венир вновь ощущает на своей шее сестринские губы. Её холодные, почти мертвецкие руки блуждают по телу, заставляя табуны мурашек бешено носиться. Ощущение безнадёжности пронизывало до костей отдаваясь глухой болью в голову. Пальцы проходились по позвонкам пересчитывая их раз за разом, будто бы в надежде найти хоть какой-нибудь изъян, дабы вновь отругать нерадивого братца. Но всё было в порядке, или же Вильветт намеренно игнорировала всё неугодное. Возможно и то, и то.       Лёгкий поцелуй отрезвляет, возвращает сознание в реальность и заставляет усталым взглядом посмотреть на сестру. В свете луны бледная кожа отливала чистым жемчугом, от чего хотелось испортить эту невинность, подарить больше синяков, больше укусов, больше ссадин. За распущенные волосы хотелось ухватиться мертвой хваткой и дёргать, пока не раздастся шипение. А вот в тёмно-синие глаза смотреть отнюдь не хотелось, уж больно глубокими они были. Венир не раз размышлял о том, что "это нездорово, любовь между братом и сестрой не может быть такой", но дальше размышлений ничего не заходило. Поговорить с Вильветт не вариант, она обязательно начнёт ворошить прошлое и угрожать, что обо всём расскажет или родителям, или намеренно обмолвится на интервью, выставив его как минимум негодяем в глазах общественности. Хотя это не единственная причина.       Мягкие ладони касаются щёк, заставляя обратить внимание, так что, волей неволей приходится погрузиться в омут глаз, что полон фальшивой любви. Помада на губах немного смазалась, и Венир уж было потянулся стереть "вышедшее за рамки" пятно, как сестра перехватила его ладонь, аккуратно опустив вниз. Её большой палец примкнул к губам, слегка давя, после чего резко двинулся вправо растягивая зелёный пигмент по щеке. Вильветт хмыкает, будто бы припоминая нечто весёлое или хорошее. — Теперь похоже, неправда ли? — в её высокомерном голосе слышится смешок. Пальцы будто специально устремляются в растрёпанные волосы брата, словно желая по-сильнее разворошить их, но вместо этого она лишь медленно и с особой осторожностью перебирает пряди. — Конечно, — привычно соглашается он, даже не задумываясь. Сознание постепенно плавится от весьма вкрадчивого и нежного голоса Вильветт. Возможно, если бы она действительно практиковалась в пении, то не пришлось бы мучать бедного тролля, высасывая из него весь талант, а также жизнь.       Улыбка пропадает с милого девичьего личика, стоит только услышать не очень радостный ответ. Ловкие пальцы хватают ладони близнеца, после чего сжимают их так, будто он вот-вот оставит её одну. — Венир, — мягко и тягуче произносит она, словно пытаясь распробовать каждую букву на вкус, пока в глазах проблёскивает отдалённая надежда на что-то. Но это ведь просто разыгранное представление для незримой публики, не так ли? — ты ведь любишь свою старшую сестру, правда? — Конечно, — вновь вторит брат, как заведённый, но вкладывая чуть больше эмоций в единственное произнесённое слово, аккуратно переплетаясь пальцами со своей драгоценной Вильветт, ради которой периодически приходилось отбрасывать человечность в самый дальний угол. Когда на её лице появляется лёгкая улыбка, он тихо, почти незаметно, выдыхает, понимая, что всё сделано правильно. — Так-то лучше, мой милый и глупый братец, — снисходительно произносит она, высвобождая руку, дабы убрать несколько чужих (но при всём таких родных) прядей за ухо. Запечатлев кроткий поцелуй на розовеющей щеке, Вэл усмехается, прикрывая свободной ладонью рот, — идём.       И Венир покорно следует за ней, словно пёс, ведь кому как не ему знать, что происходит с непослушными собаками.       На кровать, хотя правильнее будет сказать ложе красиво ложился холодный лунный свет, добавляя какую-то таинственную атмосферу во всё происходящее. Первый акт представления, она же завязка, окончен.       Шёлковый халат спадает с плеч Вильветт, оголяя уязвимую спину. Сиреневая ткань струиться и растекается по полу, словно иноземная жидкость. Её тело нездорово худое, почти кожа на костях, а людям всё равно нравится. Сколько лестных писем от фанатов она показывала брату, и нередко с такими письмами шли специфичные дополнения... О которых стоит умолчать.       С привычной грациозностью близняшка усаживается на край матраса, запрокидывая ногу на ногу и немного откидывается назад. Теперь ничего не мешает лицезреть её нагое тело, под светом голубой луны. И любоваться им можно долго, до тех пор, пока не раздастся тихий кашель, напоминающий о главном.       Ещё один халат бесшумно спадает на пол.       Теперь они просто смотрят друг на друга. От пристального взгляда на своём теле у Венира крутит живот. Ему хочется хоть немного прикрыться, но так как это может не понравиться сестре, он просто продолжает стоять, краснея с каждой секундой всё больше. — Ну!? Чего столбом стоишь? — голос заставляет содрогнуться, а после спешно направиться к ложе. Неожиданно Вильветт вытягивает ногу не давая приблизиться, что вводит близнеца в замешательство. Он что-то не так сделал? Чем-то оскорбил? Или у неё пропало желание продолжать? Но ответ оказывается куда проще, — ты кое-что забыл, болван.       Будто бы случайно она кивает в сторону гранитной тумбы, где в основном хранится её нижнее бельё и всякие безделушки, а также заветная упаковка контрацептивов. Когда Венир подходит к предмету мебели за его спиной раздаётся надменный голос: "Первый ящик!" Он нервно кивает, судорожно сглатывая накопившуюся слюну, а после тянется к маленькой золотой ручке. Лёгко тянет на себя и ящик с небольшим шумом выкатывается, являя всё своё содержимое. К великому счастью, нижнего белья там не было, иначе близнец не задумываясь с громким хлопком закрыл бы ящичек и пулей вылетел из комнаты сгорая от стыда похлеще, чем когда-либо. Ибо это последнее, что ему действительно хотелось видеть. Но сейчас всё, что он видел – это чёрные бархатные перчатки, упаковку сигарет с зажигалкой, несколько монеток и... Смятая бумажка, что похоже являлась потрёпанной фотографией, а рядом с ней нужная коробочка. Венир никак не мог оторвать взгляда от бумаги, уж слишком интересно было узнать, что на ней запечатлено. Может фотография девушки? А может их семейное фото? И вот он уже хотел коснуться мятого комка, как послышался тихий кашель, что вернул брата в реальность. Наконец взяв упаковку презервативов в руки, он кратко взглянул на сестру, которая уже лежала на кровати, пристально следя за ним пустыми глазами. Быстро расправившись с защитой, близнец подходит к кровати и Вильветт почти сразу же чуть приподнимается на локтях, после чего усаживается на колени. Будто бы чувствуя как парень нервничает, она берёт его ладони и прижимает их к своей небольшой груди. — Тише, тише... Посмотри на меня, — её голос тихий и глубокий, он обволакивает, туманит сознание и заставляет беспрекословно подчиняться любому капризу. Если бы Венир попросили бы описать его на ощупь, то он без зазрения совести сказал, что голос сестры подобен бархату. Гладкому и мягкому, но при всём такому дорогому. В её глазах вновь плещется далёкая любовь и нежность, заставляющие позабыть всю горечь и печаль, успокоившись, — легче?       Ответа не следует, близнец просто валится на девушку, утыкаясь носом ей меж груди, в попытках по глубже вдохнуть её аромат, чтобы заглушить поток нахлынувших эмоций. Его руки медленно обвивают хрупкое тело в нелепой пародии на объятия. Кровать прогибается под телами, позволяя обоим оказаться в горизонтальном положении.       Стоит отстраниться, заглянуть в лазурные глаза, как в них и след простыл от какой-либо нежности, а от любви и подавно. Венир не раз слышал, что глаза – зеркало души, но видимо его дражайшая сестра настолько долго врала всем (в том числе и себе), что теперь в её тёмно-голубых омутах осталась лишь вечная пустота, при публике, укрытая полотном фальшивых эмоций и чувств. А может это тоже фарс?       Просто нужно закончить начатое.       Мягко коснувшись бёдер, близнец разводит их в стороны, но он не может заставить себя взглянуть на то, что ниже пупка. Поэтому только пальцы скользят вниз по гладкой коже, ощупывая всё и вся, будто в попытках удостовериться, что это самое "всё" на месте, пока влага не окутает фаланги зябким холодком.       Мягко скользнув внутрь, Венир замирает прислушиваясь. Никто из них не издал и звука, лишь тихие выдохи оказались синхронными в тишине ночи. Нутро Вильветт кажется холодным, как кусочек льда, но это лишь небольшая тактильная галлюцинация. Пальцы переплетаются, но взгляды так и не пересеклись. Стыд или же страх?       Движения постепенно нарастает, позволяя темпу стать постоянным. Он аккуратно приникает к шее сестры, но вовсе не за тем чтобы расцеловать бледную кожу; ему хочется услышать хоть что-нибудь из приоткрытых губ. Пусть это будет похвала, пусть язвительный комментарий, да даже тихий всхлип – всё равно, лишь бы она хоть что-то сказала, а не молчала словно кукла. Но как назло в тишине слышны хлопки тел друг о друга, да тяжёлое дыхание парня, чьё тело содрогается в такт движениям.       Кульминация заканчивается спонтанно, слишком быстро подводя к развязке. Венир, усталый и весь поту, падает на колени меж разведённых ног девушки и ждёт, пока она склонится над ним плакучей ивой, позволив бирюзовым веткам (то бишь волосам в свете полной луны) окружить его.       Ощутив тонкие пальцы на своём подбородке, он поднял свой печальный взгляд на милое, но такое безэмоциональное личико. Полуприкрытые глаза лениво осматривают близнеца, на лице мелькнула ухмылка предвещающая нечто хорошее.       Её губы легко касаются лба, оставляя невесомый поцелуй. Наконец они пересекаются взглядами, и не нужно говорить имени того в чьих глаза плещется восторг и обожание снисходительного тёмно-голубого взора. Улыбка расползается по девичьим щекам, будто элегантным мазком кисти. Пред ней разворачивается удивительная картина: брат, с полными преданности и тоски, щенячьими глазами ожидает похвалы за проделанную работу. Ну, разве это не умиляет? — Хорошая работа, — кратко заключает Вильветт, стараясь уследить за эмоциями близнеца. Теперь его взгляд наполнен не преданностью, а одержимостью ангела из грёз. Если же он не привознёс её выше богов и собственной жизни. И теша своё эго, сестра, словно псину треплет Венира за щеку, — молодец.       Все остальные звуки и слова слились воедино идя белым шумом, а в голове засело только одно – "молодец". Никто другой, только он. Только он молодец. Только он!