II.

Не даром же за ним зацепилась эта кличка – Кащей. В восьмом классе они с Вовой, тогда еще не Адидасом, прыгали по гаражам, да по чердакам лазали. Шкетами были и красовались друг перед другом по-шкетски – кто дальше запрыгнет, кто дольше на парапете простоит. Испытывали свои инстинкты самосохранения, словом. Тогда Влад (еще не Кащей), по-всякому пытался Суворова перещеголять, вот и решил свеситься с общего балкона девятиэтажки вниз башкой. Чуток не рассчитал силы и чуть ли весь не вывалился за бетонное ограждение, чудом каким-то зацепился за шершавые выступы и кое-как смог обратно залезть. – Ну ты Кащей,– восторгался тогда Суворов, аж подпрыгивая от адреналина, будто бы сам на волосок от смерти висел, – точно бессмертный! В школе, конечно, никогда эту кликуху не подхватил. Это уже на зоне Кащей решил Кащеем называться. Там он сразу понял, что только будучи нечистью можно было прижиться и выжить. “Либо ты, либо тебя” – первое, что ему сказал смотрящий по бараку, когда Кащей пришел в себя после приветственного кифа. И быстро эту мудрость усвоил – либо ты заточку к горлу, либо тебе. Либо ты караулишь и забиваешь в усмерть, либо тебя. Те два года отняли у Кащея многое, слишком многое. Но и оставили ему немало. Во всяком случае, выживать он научился. Вот и вышло, что сейчас почти все “передохли” – "Универсам" сгинул, старшие и иже с ними – в колонию, Адидасик – пулю в ногу и в СИЗО. А оттуда, Кащей не сомневался, ему дорога прямо в "девятнашку". И если Кащею было известно, как на зоне воля ломается, то Вове это все лишь предстояло прочувствовать. И видит Черт, Кащея эта мысль грела. Хотелось, чтобы Суворову стало до тошноты больно, чтобы солдатик этот увидел, чего на самом деле стоят его принципы. Кащей бы еще и рубль поставил на то, как быстро эти суворовские принципы сгинут в вонючем бараке. Все “передохли”, а Кащей, бессмертный который, сейчас пировал с братками и Ксюшкой в своей качалке. Ничего тут не изменилось с тех пор, как его “отшили”, только тайник обчистили, и волыну по рукам пустили. Ну и на улицах беспредел устроили. Желтого было даже чуточку жаль, ровный он тип был, договориться с ним можно было. Но у Адидаса, конечно, свои методы. Впрочем, ему за них и огребать. Быстро ему улица разъяснила, куда его идеи и идеалы засунуть нужно. Ксюшка заливисто хохотала, поправляя на плечах пальтишко обоссыша, который с Адидасом младшим по этапу отправился, да меховую шапку, которую они отработали у мамки его. Красивая шапка, натуральная, так чего добру пропадать? Тем более, слышал он, что мамка Пальто в дурдоме кончила, а там всё равно топят неплохо – и без шапки можно. Демид и Максончик, лыком не вяжущие, что-то затирали друг другу про нравы. Запросто их разговоры перетекали в обсуждение техники кулачного боя, а затем обратно к философским мотивам. Браточки, пусть не самые преданные и даже малость трусливые, но двигались они сейчас все в одном направлении, оттого и кутили дружно. Ксюня устроилась на коленях Кащея, терлась задницей, мурлыкала глупости какие-то на ухо, обещая не менее приятное завершение вечера. Мужчина даже не сразу разобрал шум, который смешался с голосами празднующих и хрипом магнитофона. Жестяная входная дверь закряхтела и заскрежетала по бетонному полу, впуская внутрь колючий февральский ветер. Опять кто-то без спроса приперся. Кащей даже не сразу одуплил, что это за фигура появилась на против них, как по струнке вытянувшаяся. А как заметил, сразу свободной от Ксю рукой бутылку с теплым пивом схватил, лишь бы дрожь в пальцах не выдать. – Ксюня, а ты чего ж не сказала, что подружку позвала, – небрежно бросает Кащей и делает вид что Злату не узнал даже. Отпивает пиво из бутылки, а сам сдерживается весь, чтобы не вскочить на ноги, – пусть проходит, не стесняется. С Алтыновой Кащей не общался с того самого визита к ней Озёрный. Давненько это было, уж год как, считай. Для себя тогда он решил, что переболеет, поставит точку. Ну, для своего же достоинства хотя бы, если у него таковое оставалось. Залил всё те чувства, вытрахал, да по вене пустил, и, кажется, полегчало. Кащею она даже забываться как-будто стала - расплывались в памяти её черты. Оно и не мудрено - чернуха довольно быстро притупила боль душевную, превратившись в горящие вены и ломку по утрам, а Ксю притупляла своим присутствием и другие желания. Бывало, клокотало что-то внутри, и Кащей боялся, что Адидас её таскать с собой везде будет, но Суворов, видать, сам понимал, что таким девочкам, как Алтынова, нельзя на улицы соваться. Это не Ксюшка, которая запросто кому хочешь глотку раздерет наманикюренными коготками, - Злату улицы проглотили бы не подавившись. Да и Ксю сплетен наболтала, что расстались, мол, Адидас и Алтынова, и Вовка нынче с какой-то медичкой танцевал. Ну, пока пулю не схватил. Вообще, визит Златы застал Кащея врасплох. Ухнувшее куда-то в живот сердце и дрожь в пальцах вопили – не забыл. Но и сдаваться так просто он не собирался. – Ой, Алтынова, что ли? – наигранно удивляется мужчина, прижимая к лицу театрально ладони. – А как это вы до нас снизошли, мадам? Ксю плотно губы сжимает и смотрит на бывшую подругу пристально, не хочет её тут видеть. А та не отрываясь всё на Кащея таращится, да никак не может и слова сказать, так и застыла на месте, в пуховом платочке и потрепанном тулупе. Словно вырезали её из картинки какой-то и по ошибке сюда поставили, настолько лишней она казалась в этом месте. – Здравствуй, Кащей, – негромко начинает Злата и Кащей вдруг понимает, что и голос её почти забыл. И что впервые она его по кличке называет. – Можно тебя на два слова, пожалуйста? Её “пожалуйста” звучит почти так же, как когда-то она молила его перестать. Испуганно на полу-выдохе. От этой её интонации Кащею выблевать хочется. Не смей напоминать том, каким я был слабым. Как был готов сдохнуть, лишь бы одним воздухом с тобой дышать. Несмейнесмейнесмей! Кащей мягко стаскивает Ксю со своих колен и вальяжно поднимается на ноги. Кладет сигарету за ухо, а пиво берет с собой, просто чтобы руки занять дрожащие. – Прошу, – размашистым жестом указывает Злате на дверь каморки, а сам надеется, что ей ума хватит струхнуть и уехать обратно в село свое. Только вот Алтынова упрямо шагает мимо недовольной Ксю и безразлично-бухих парней, проходит мимо Кащея и скрывается в душной комнатке. Кащей закрывает за ними дверь и плюхается на одно из кресел, по-хозяйски закидывает ногу на ногу и растягивается в щербатом оскале, – Ну-с? Злата прирастает к полу, не двигается с места, и пока она всё решается на какой-то разговор, Кащей её жадно рассматривает. Нет, конечно, он её не забыл. Она была такая же, как и год назад и все годы до этого, только щеки её немного впали, а под глазами залегли круги. То ли голодает, то ли из-за Суворова страдает, но даже такая Кащею она казалась безумно красивой. Светлые пряди выбивались из-под серого платка, щеки расцарапал румянец, а розовые губы все были в ранках – искусанные. – Вову арестовали, – вдруг выдает она и мужчина даже давится теплым пивом. Неужели об Адидасе пришла пообщаться? – Вот те раз! – всплескивает руками он, – небось, бабку через дорогу переводил или кошку с дерева снимал, вот его и арестовали, негоже, мол, гражданин, таким порядочным быть? Златик, тебе с такими разговорами к Дяде Стёпе надо. Злата прикрывает глаза и делает вдох. Подбирает слова. – Ты наверняка знаешь кого-нибудь, – говорит она тихо, мнется, – кто может помочь. Наверняка, что-то можно сделать… – Сделать что? Из СИЗО Володьку достать, что-ли? – Кащей даже забыл, что хотел поиграться со Златой, настолько она его обескуражила. С чего бы она решила, что он мог хоть как-то на систему повлиять? – Я заплачу, – шепчет она. Кащей заходится хриплым хохотом. – Заебешься отдавать, гражданочка, – цедит он сквозь смех, – знаю я учительские зарплаты. Злата смотрит в пол и шарит по внутреннему карману тулупчика. Достает из-за пазухи носовой платок и протягивает мужчине. Кащей нехотя берет из её тонких пальцев импровизированный сверток, а в нем видит то, от чего его лицо сразу меняется. Две золотые серьги с огромными такими камнями, и каждый из них обит россыпью камушков поменьше. Мужчина трепетно цепляет одну серьгу пальцами и подносит к свету. Настоящие. – Откуда? – только и хватает его спросить. – Наследство, – шепчет Злата, – от прабабушки достались. Этого наследства хватило бы на переезд в Москву и еще обустроиться там на первое время. Даже “Волгу” можно было на эти серьги выкупить запросто. Кащей ловит взгляд Златы и глаза её горят морозной яростью. Мужчина думает, что Алтынова дура, раз пришла сюда просить за Адидаса. – Ты на эти сережки из Республики вылезти можешь, – говорит Кащей, не отпуская ювелирку из пальцев, – а просишь за чушпана, который уже с другой блондиночкой гуляет. Нахрена, Златка? – Если любишь по-правде, взаимность не нужна, – Алтынова отвечает честно и без ужимки. Вообще, заметил Кащей, она стала другая.А может, он просто не знал её такой: решительной и яростной. И даже чуточку бесстрашной. Влюбленной. Ему вдруг думается, стала бы Ксю так просить за него когда-нибудь? Стоять у врага в логове, последнее пытаться выторговать? Кащей такой любви не понимал. Он выбирал не любить вовсе. А от златиных слов хотелось сережки эти прикарманить к чертовой матери, а девчонку прогнать, пусть бы попыталась одна по темноте до Озёрного добраться, без Вовочки. – Ты зачем затемно приперлась? – не в тему озвучивает он свои мысли, продолжая сжимать сережку в мозолистых пальцах. – У меня вторая смена была, вот я на автобус прыгнула и… На автобус! Кащей усмехается, думает, какая же глупая все-таки Алтынова. Вечером гулять по Казани с такими драгоценностями, – ей повезло, что не успела никому попасться. Или успела, тут уж как посмотреть. Кащей же перестал о Злате думать, но вот она стояла здесь перед ним, нуждалась в нем и умоляла его. Ситуация располагала к разным исходам, всё же Алтынова пришла в кащеево логово одна и по большой нужде, которая ставила её в уязвимое положение. Однако, сам не понимая почему, мужчина завернул сережку обратно в носовой платочек, сложил его вчетверо и вернул Алтыновой в ладонь. – Оставь, дура, – говорит он, – в этот раз не стану отнимать, по старой дружбе. Но еще раз увижу – останешься ни с чем. Злата сжимает потрескавшиеся розовые губы в тонкую линию и поправляет съехавший на бок пуховый платок. – Влад, умоляю, помоги ему, – голос её становится неровным, глаза широкими, а щеки краснеют сильнее – что хочешь принесу, что хочешь сделаю. Как помешалась, думает Кащей, а сам прогоняет мурашки от услышанного своего имени. Алтынова, словно на шарнирах передергивает плечами и делает неуверенный, но быстрый шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. – Что хочешь сделаю, – настойчиво повторяет она тихо, будто кто-то еще мог их услышать. Она возвышается над ним худой тенью, её глаза, словно две ледышки, глядят непоколебимо и отчаянно. Кащей думает, что это так подходит Злате – любить кого-то до безумия, даже безответно, отдавать всё за эту любовь. И это так подходит Суворову – быть безумно любимым. Как жаль, думает Кащей, что ему самому не хватило места в этом уравнении. Алтынова судорожно делает вдох, а потом порывисто стаскивает с себя пуховый платок и швыряет на пол. Кащей безразлично вскидывает брови, а у самого в груди сердце заколотилось чуть грудную клетку и пробивая. Злата сделала еще один вдох и решительно расстегнула большие пластмассовые пуговицы тулупа, который отправился на пол вслед за платком. На Злате был голубой свитер ручной вязки, небось, мамка ей связала, и брюки, которые нелепо топорщились из-за зимнего начеса. Такая красивая. Пришла душу свою выменивать за того, которому душа эта к херам собачьим не всралась. Которому и даром не нужно. У Кащея в голове все смешивается, забытое застревает в горле, колотится где-то в пузе и током в ладони бьет. Мне нужно. Кащей все пытается лицо держать, лишь бы не сорваться с цепи, как одомашненный волчара, и не наброситься на Алтынову. – И чего же я хочу, Златочка? – голос у него сделался низким, сам бы не узнал, если бы со стороны услышал. Она ближе становится и Кащей уже не может просто сидеть, обхватывает Злату за бедра и дергает на себя, чтобы девчонка еще ближе к нему оказалась, разводит свои колени и зажимает её ноги своими. Злата смотрит на него все также прямо, взгляд её застыл ледяной глыбой. Где же эти её ужимки и дрожащие плечи? Пусть бы она оттолкнула его, как тогда, стала бы вырываться. Но девчонка стоит не шевелясь, только сбитое дыхание выдает её. Мужчина тоже к ней взглядом прилепляется, ведет ладонями вверх по её бедрам, очерчивая скрытую за плотными штанами фигуру. Запускает руки под этот её нелепый свитер. Пальцы его мозолями скользят по нежной теплой коже, поднимаются вверх к ребрам, а внутри у Кащея расцветает такое звериное желание, что даже чуточку тошно от себя становится. Он задирает свитер немного и не может удержаться больше, припадает обветрившимися губами в её впалому животу. Целует девичью кожу жадно и совсем теряется. Мужчина чувствует, как под нежной кожей чуть дергаются мышцы от его поцелуев. Кащей отрывается и вновь смотрит на Злату. Его цепкие пальцы пробираются выше, и он все ждет, когда на лице Алтыновой появится сожаление, страх – хоть что-нибудь. На мгновение Кащею даже кажется, что это всё взаправду, это все по-настоящему, взаимно. – Бери, что хочешь,– она прерывисто дышит и не отрывает от мужчины своих глаз. Её решимости хватило бы на всю республику. – только помоги. Кащей ухмыляется, его касания останавливаются в миллиметре от груди Алтыновой и он резко отрывает от неё ладони и отстраняет девчонку от себя. Вышло немного грубо, но иначе не получилось бы перестать. Как там сказала Злата? Если любишь по-правде, взаимность не нужна. – Что хочу не получится, Златочка, – усмехается он, – это ты давным-давно Суворову отдала. Кащей не любил Злату, он вообще уже мало чувств в своей жизни испытывал. Все это потухло под слоем зависимости и бандитского куража. Злату он точно не любил, да и в любовь не верил, но… Злата душу менять свою пришла, а Кащей отчего-то не мог ей этого позволить.