Own me

Слышали ли вы когда-нибудь о волке, что решил приручить зайца? Бедная пушистая зверушка дрожит день ото дня, не зная, в какую секунду нить жизни может необратимо оборваться, но волк заботится о прирученной еде, не позволяя зайцу испустить свой последний вздох раньше, чем на то будет прихоть его хозяина. Зверушка видит в волке своего защитника, оставляя собственную судьбу в его лапах, а взгляд зайца всегда пронизан преданностью, когда в поле зрения появляется его хозяин. Это так неправильно. Неестественно. Но что, если волк проникся любовью к тому, кого приручил? Ты думаешь об этом всякий раз, когда твой взгляд встречается с голубыми глазами, скрытыми под стеклом изысканных и баснословно дорогих очков. Все твое естество кричит о том, что волк не может полюбить свою жертву, но сердце продолжает биться чаще каждый раз, когда ты слышишь собственное имя, произнесенное своим хозяином. — Т/И, — Панталоне мягко улыбается, указывая ладонью на собственные колени, и ты смущенно убираешь руки за спину, чувствуя на себе тяжесть взглядов остальных Предвестников, сидящих за огромным роскошным столом. Панталоне никогда не нужен был поводок, чтобы ты слепо следовала за ним. Твое тело и душа сами тянутся к этому мужчине, словно потерявшаяся во тьме ночная бабочка, наконец встретившая огонек. Только твой огонь источает леденящий холод. Ты неловко делаешь шаг вперед, аккуратно устраиваясь на коленях Панталоне, и утыкаешься в его меховой плащ. На вид мягкий, но почему-то так неприятно покалывающий кожу твоего лица. Одна из ладоней Регратора покоится на твоем бедре, как и положено. На твоем теле нет ни единого места, которого он не может касаться, и тебя не должно волновать, присутствуют ли при этом посторонние. Ты всего лишь должна оставаться прилежной, чистой, невинной, преданной. Послушной. Должна вести себя так, как ему нравится. Быть скромной, молчаливой, покладистой. Иначе как по-другому ты угодишь своему хозяину? Ты неуверенно поднимаешь голову, бросая на Панталоне короткий взгляд, который он игнорирует, продолжая в своей стоически спокойной манере обсуждать что-то с другими Предвестниками. Как глупо с твоей стороны было полагать, что он обратит на тебя внимание. Сейчас он занят, а ты должна быть не более, чем украшением, молча сидящим на его коленях, иначе без твоего присутствия он попросту умрет от скуки. Регратору нравится иногда просто сжимать твои бедра или поглаживать колено, пока он занят изнуряющими беседами, которых старается избегать настолько, насколько это возможно. Ты можешь краснеть, можешь испытывать возбуждение от его прикосновений, но не должна издавать ни звука, пока вы оба не покинете зал или остальные Предвестники не освободят помещение, оставив вас наедине. Даже если его пальцы будут бездумно теребить ткань твоего нижнего белья, даже если будут поглаживать внутреннюю часть твоих бедер, невзначай задевая твою промежность, даже если жар внизу твоего живота будет настолько невыносим, что ты почувствуешь, как в твоем горле застревают удушающие стоны, ты должна быть тихой и послушной. Хозяин может развлекаться со своей игрушкой так, как пожелает, а игрушка должна лишь оставаться сидящей на его коленях, пока он не позволит ей снова стать человеком. Ты умрешь за него, если он попросит. Ты позволишь ему убить себя, если так будет нужно. Никаких вопросов, никаких возражений. Разве это не истинная любовь? Разве то, что он позволяет кому-то, вроде тебя, даже просто находиться рядом, не доказывает его чувства? Нет-нет, ты даже не достойна его чувств. Кровь так бешено перекачивается по твоим пылающим венам, а бедра невольно сжимаются вокруг запястья Панталоне, когда он грубо, собственнически сжимает упругую плоть твоего бедра, и ты едва не рассыпаешься на части на его коленях, отчаянно сжимая колючий мех его мантии. Так стыдно. Ты должна быть сильнее, должна с достоинством побороть непреодолимое желание просто зарыться в изгиб его шеи, вдыхая терпкий аромат одеколона, шепча его имя снова и снова, ведь, если ты выдержишь… — Хорошая девочка, — губы Регратора прижимаются к твоей макушке, когда он тихо шепчет в твои волосы, продолжая поддерживать натянутую улыбку на лице. Так тепло. Бедная мышца в твоей груди готова разорваться на части. Всего два слова, но они всегда звучат только для тебя. Ты улыбаешься, едва сдерживая порыв разреветься, плотнее сжимая губы и коротко кивая, снова скрыв свое раскрасневшееся лицо в шипах черного меха. …если ты выдержишь пронизывающий до костей холод, выдержишь то, как сердце истекает кровью, однажды волк сможет полюбить свою зверушку, так ведь?