Диалог дураков

      И что на неё нашло? На них обоих? Почему вдруг стало так плохо? Ответ прост: страх. Страх — вот самое сильное оружие. Им можно принудить, сломать, подчинить. Страх — это оружие, и в моменте ты ничего не выбираешь. Не решаешь не бояться, не контролируешь эмоции, не можешь остановить себя прежде, чем кинуться в слезах едва ли не под ноги своему спасителю. Маомао это так же не обошло стороной.       Но потом спаситель дарит спокойствие. *** Правый путь ведет на пристань, путь окружный — в горы, к югу, но на свете нет дороги, Чтобы нас вела друг к другу…       Маомао не выбирала. Не выбирала быть похищенной и проданной, не решала быть выброшенной, уволенной из дворца. Сейчас она отказывалась думать о счастливых (а они были именно счастливыми) днях, прожитых во дворце. От воспоминаний тошно, но сейчас нет иного выхода, кроме как закрыться в фантомном безопасном уголке — в её воспоминаниях.       В попытках отвлечься от того, что происходит в реальности, она заперла себя в клетке, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать, потому что от его действий хочется блевать. Первый клиент в первый же вечер оказался неприятнейшей наружности человек. И пусть Маомао не разделяет людей по внешности, в данном положении — не важно, она ощущает отвращение, которого не испытывала никогда прежде.       Бывший лекарь отдала бы всё, вот бы не слышать влажный неразборчивый шёпот, пахнущий луком и чёрт знает чем ещё, не слышать шуршание ткани и не менее влажный шелест ладоней по собственной бледной коже, не видеть тронутое морщинами и прыщами рыло и отвратительно круглые глаза, не ощущать сбитое, слегка хриплое дыхание, постоянно сбивающиеся, хлюпающие толчки.       Уж лучше Джинши с его домогательствами, чем работать проституткой, чего, к слову, она совершенно не хотела. Нет, она не хочет, не хочет! Но какая теперь разница? Обратной дороги нет, ей не оставили выбора — она ничем не управляет, хочет, и даже выбирает, Маомао не безвольная кукла для сексуальных утех толстосумов, но иначе в квартале удовольствий никак не протянуть. Иронично, что быть проституткой — значит быть в безопасности и под защитой медяного дома. Маомао пожертвовала бы всем, но у неё ничего нет, ничего, кроме знаний. После изгнания отец с дочкой едва ли сводили концы с концами, а жалований лекарям в квартале платить никто не собирается. Нищета — вот что держит её здесь, помимо помешанной на деньгах старухи, которая, однако, воспитала Маомао. Девочки лишь твердят: «ты привыкнешь», но она обслуживает десятого толстосума, и что-то всё никак. Маомао не выбирает, потому что то, чем расплачиваются с лекарями — гроши, а с нахальными клиентами часто уходишь в минус, если облажаешься. Или не ошибёшься — им всё равно. Если нужно — перекинут ответственность: дали больному дозу больше, и человек скончался, или наоборот — не додали, и лечение так или иначе не задалось — виноват лекарь, да кто угодно, и по итогу приходится выплачивать деньги уже клиентам в качестве компенсации. Так однажды было и у папаши…       В край оборзевший уже пятый за сегодня клиент больно щипает ее за бок, что не так?! Этот скот обращается с ней, как с игрушкой, которую можно швырять и бить палкой, отрывать ей руки и ноги, а она угождает, угождает и ещё раз угождает, а потом просит не щипать её, и он всё же перестаёт, но в отместку принимается трогать. Каждый палец, шею, плечи, грудь, живот… Маомао сделала всё, что могла, как только не расстилалась под ним, а ему всё мало: просит стонать громче — пожалуйста, желание клиента — закон, но с каждой минутой Маомао всё больше начинает ненавидеть это, хотя, казалось бы, куда больше?       Отвратительно. Она отвратительна и противна сама себе. Ее берут чуть ли не силой, и плевать, что свинтус, который оплатил сразу за два сеанса вперед, об этом не знает. Такова, значит, цена нахождения в тепле, сытости и относительной защите?       Терпение неизбежно кончается: «такова доля Маомао» — говорит бабка. Раздражает. Ей осточертели сочувственные взгляды девочек, поперёк горла фразочки: «Маомао, ты выглядишь совсем бледной, тебе плохо?», «Маомао, не хочешь отдохнуть?», «Работа сама себя не выполнит, Мэймэй, клиенты ждать не будут, просто нанеси больше макияжа.», «Принесите воды, Маомао тошнит!», «Маомао, ты перестала спать?», «Ты совсем ничего не ешь…» «Маомао…?»       Проститутки на вес золота, но никаким золотом не откупиться от того, что ты купил от отчаяния, Не отплатить тем, что тебе и даром не нужно. Маомао не нужен мир, в котором она не может управлять своей жизнью, но ничто не вечно, однажды всему обязательно приходит конец.       Клиент смотрит на неё с полными желания голодными глазами, если не пожирает, тянет руки, ухмыляется, и Маомао хочется стереть эту ухмылку с его лица, подсыпать яд в бокал или ещё что-нибудь. Они не виноваты — грызёт голос совести, но и его несчастная тоже отравит. Клиент смотрит в пустоту закатанными глазами, он вообще больше ничего не увидит, после того, как Маомао хватает первый попавшийся предмет под руку. Бокал. Звон, и хрусталь разбивается в дребезги, разбивается, как и её собственная жизнь, а ножка этого же бокала мягко входит в сонную артерию. Грязно и мокро. То, что хотело большинство людей, приходящих в медяный дом. Жить в бедности Маомао не хотела, как и не хотела быть проституткой.       Брызги крови, которая, в приглушенном свете одинокой вздрогнувшей свечой, кажется вишневым соком. Нет, Маомао не обижали, ее даже не единожды не били, не насиловали, и, если уж совсем на чистоту, в реальном мире, вне фантазий, ее выкупил господин Джинши. ***       На столик со звоном опустилась ча бэй. Нечаянно, Маомао едва не уронила её, когда разжались пальцы, но к счастью, пиала была в миллиметрах от стола, и её содержимое не разлилось. Нужно бы извиниться за доставленный шум, но Джинши ничего не заметил, а Маомао лишь зябко подёрнула плечами и тоскливо зыркнула в окно.       Они смотрят мимо друг друга, от чего же? В приёмной тихо и прохладно, за окном вечереет, талые звёзды с любопытством глядят на незадачливую парочку.       Маомао все-таки сорвалась, тем самым напугав Джинши до чертиков. Напридумывала себе черт знает что, а теперь стыдится, хотя кажется, хуже всего здесь приходится господину Джинши. Под пальцами мнется тёмная ткань, он отстранён. Злится? Или задумался? И почему Маомао решила, что Джинши зол? Не на неё, совсем нет, скорее, он зол на себя, но откуда об этом знать обыкновенной травнице, если она и не подозревает даже о своей собственной необыкновенности?       Джинши чуть слышно хмыкнул и накрутил прядь на палец. Теперь он смотрит, вернее, пялится на Маомао, не отводя глаз, правда, лицо у него такое же выразительное, как камень.       «Господин Джинши ведёт себя так, когда всё идёт вразрез с его волей.» — Как-то объяснил Господин Гаушунь, которого травница не видела с возвращения во дворец. Вероятно, Джинши спровадил его или дал какое-то поручение.       Оставаться наедине с евнухом-извращенцем Маомао хотелось не сильно, иногда Джинши и впрямь пересекал черту между дозволенным и недозволенным, и в вдребезги разбивал рамки личного пространства травницы, и как бы сильно и чего бы ему не хотелось — всё-таки подлец держал себя в руках. Старался держать. Он не причинит Маомао вреда, в отличии от людей в квартале Удовольствий. Сказать, что в приемной клубилось напряжение — ни сказать ничего.       Травница всерьёз начинает задумываться, а не похоже ли это всё на какой-нибудь танец? Странное дело: они и в самом деле как ведущий и ведомый. Правда, в танце важна обратная связь, не то, чтобы Джинши получал её, зато всё, как нужно: он ведёт с левой ноги, а Маомао следует с правой, и вот, казалось бы, быть конфликту, когда путаются ноги, и ни в какую не выходит синхронизироваться. Но, кажется, через непонимание у неумех что-то да получается. Остаётся догадываться, на что похож их танец, на Линди с его импровизацией, или Аргентинское танго. Пробовали ли они меняться ролями? Отнюдь, для этого необходимо по меньшей мере перешагнуть через множество факторов, например, размыть рамки между «управляющим внутренним двором» и «служанкой», у Маомао банально нет прав для того, чтобы общаться с господином Джинши на равных, не то, чтобы выбирать что-либо.       Она ничем не управляет.       Джинши вновь смотрит в окно, и в самом деле о чём-то задумался? Они оба, и почти не говорят, изредка играют в гляделки и периодически обмениваются односложными фразами.        Ну и дура, радоваться же нужно, что она в тот вечер встретила Джинши, а впоследствии… До Маомао дошло, почему он так печётся о ней.       — Господин Джинши…?       — Прости. — В унисон, надо же. Маомао в мыслях чертыхнулась, а Джинши осёкся, — присядь. — Не приказ, просьба, и травница присаживается напротив.       — Между нами я бы предпочёл забыть о случившемся, — между ними жалкий шаг и стол с ароматно пахнущим чаем, но Джинши представляет себе это, как очередную пропасть, — но это всё равно будет значить, что я остался последним ослом, и не отменит того, что я сделал.       — Вы не хотели, чтобы всё получилось именно так. — Опущенные густые ресницы дрогнули, и Маомао совсем смиренно закрыла глаза.       — Не хотел, — на выдохе признаётся он, и кладёт локти на стол, а лицом упирается в раскрытые ладони, — и всё же… — Ну как же с ним тяжело! И чего он заладил? Да в общем-то, ничего необычного, это нормально, что он заботится о чём-либо, так же, как и нормально, что его не отпускает чувство… вины?       — Недопонимания случаются, господин Джинши. — Названный резко отнимает руки от лица и встречается с совершенным и чистым взглядом огромных голубых глаз, в которых он не находит обвинения, как бы не старался себя убедить в обратном. Пытается читать её, но часть Маомао будто вовсе не здесь, словно она осталась там, в Медяном доме или ещё где. Это беспокоит, тревожит, заставляя тлеть сомнения где-то в глубине души. Молчать нельзя, сейчас Джинши точно понял, что необходимо уточнять.       — Ты говоришь так, потому что хочешь меня успокоить. — Джинши смотрит спокойно и внимательно, это заставляет нутро травницы похолодеть. Застал врасплох? Нет, но думается, этот диалог несчастных дурачков не приведёт ни к чему хорошему, если только Джинши не отступит.       Маомао вцепилась в рукав платья её спасителя, стоило им вернуться во внутренний двор и посетить приемную.       Правда, этот же спаситель чуть не загубил её жизнь, но и она хороша, «могла бы вступить в спор или объясниться.» Так думает сам господин Джинши, что до травницы, она, конечно же, придержалась своих слов и убеждений, выполнив приказ.       Откуда не возьмись, потянуло холодом, и Маомао укуталась в одежду. Пожалуй, это окончательно отрезвило её, но мысли, чтоб их, вопреки всему оставили после себя гаденький осадок, и его никак не взболтать и не согнать. Поэтому, травница не торопясь обхватывает гайвань руками, думая о том, что надо было раньше разлить содержимое, да и встать бы не помешало, но господин Джинши будто читает её мысли, понимает неохоту и вызывается помочь сам.       — Давай я, — травница не настаивает, разве что, оставляет настаиваться чай, только и всего.       Джинши осторожно, с какой-то домашней заботой, забирает у Маомао из рук гайвань. Вот же змей, и сейчас не упускает шанс дотронуться до её пальцев своими, или так показалось? И в самом деле, показалось, ведь господин Джинши забирал его, держась за бока, а не за ручку. Гадство… Фантомное прикосновение осталось тлеть на коже, пока травница не накрывает его второй рукой.       Чай нужно пить горячим, она прикасается к бортику ча бэй и ведёт пальцем по ободку, смотря куда-то в пол, а потом осторожно возвращается к нужной теме:       — Я не держу на вас обиду. Все мы время от времени совершаем ошибки. — Вот только у кого-то может разрушиться жизнь, а кто-то может смело идти дальше, не боясь за это самую жизнь. Но несказанные слова так и остаются несказанными, а Маомао равнодушно прильнула к пиале.       — Да, наверное. Я уже просил, но пожалуйста, в другой раз говори конкретнее. Не хочу, чтобы всё переворачивалось вверх дном. — Травница согласно кивнула и улыбнулась самыми уголками губ, что в миг превратило её из маленькой девочки с оленьими глазами в мудрую девушку. Но даже будучи с оленьими глазами, Маомао не так-то и проста.       Нет ничего лучше, чем горячий тонизирующий чай в морозную погоду, когда не хочется вылезать из постели, не то, что выходить на улицу. Холод, по своему обыкновению, приносит с собой и сонливость, потому, выбор пал именно на аньцзи бай ча.       Травница походит на кошку, которая из раза в раз прогибает спину и шипит. Кошки тоже довольно тёплые существа, но не теплее чая. Маомао аккуратничает, тихо и скромно втягивает мягкий аромат и подёргивает носиком… И опять же, подобно кошке щурится, немного отпивает из ча бэй отдающую травами и орехами жидкость, прикрывает глаза, совершенно и без остатка отдавая себя процессу. Джинши следует примеру травницы и едва не закашливается, когда Маомао поправляет волосы легким движением, стараясь сделать это как можно незаметнее, но не тут то было! Рукав предательски сполз, а она уже расслабилась! Не успела травница прикрыть запястье, как взгляд змея по хищнически сощурился, а тон с мягко-спокойного сменился на ровный с холодком.       — Что у тебя с рукой? — Раньше он не видел повязку вероятно потому, что Маомао не демонстрировала её, а сейчас же, скорее всего, потеряла бдительность.       — А… Это. — Застал врасплох. Маомао поглядела на левое запястье так, будто видит его в первый раз, — время от времени провожу эксперименты.       — На себе?! — Теряет только появившееся самообладание Джинши, и вновь недоумевающее лицо, с широко распахнутыми глазищами и открытым ртом. Хоть бы закрыл, а то муха залетит.       — Да, — С неохотой травница соглашается, и Джинши оторопел окончательно, затем нашёлся, и твёрдо опустил пиалу на стол, как бы ставя точку.       — Больше так не делай. — А вот это уже смахивает на приказ, и она не в праве ослушаться.       — Как скажете, господин Джинши, — пожала плечами и неожиданно легко согласилась виновница его внеочередного сердечного приступа.       — Дай посмотрю, — травница готова была ощетиниться, но что-то ей помешало, она поднялась, поморщившись от прохлады, и прошла к уже не развалившемуся в кресле Джинши, — и давно это у тебя? — Разворачивая бинт, смотрит исподлобья, змеюка. И что ему на сей раз в голову взбредёт? Они здесь одни, мало ли.       Кого она обманывает? Маомао подпустила негодника ещё тогда, когда впервые позволила прикоснуться к себе даже самыми кончиками пальцев, вместе с тем подписав себе приговор на одомашнивание.       — Совсем ручная стала, — Джинши почти невесомо проводит двумя пальцами по неровностям на тёплой коже, а после обхватывает тонкое запястье пальцами другой руки в кольцо, чтобы Маомао не спешила отдёргивать руку. Впрочем, травница и впрямь не спешила сбежать.       — Гх, я вам не кошка какая-нибудь! — Маомао отвернулась и прикрылась рукавом. Можно было бы весьма неприлично цокнуть — цокнула бы! Ему на зло! Джинши показалось, что ещё миг, и он просто задохнётся от этой близости, но ему из раза в раз удавалось довольствоваться лишь малым. Ну как же он надоел со своими фортелями, кошмар!       — Господин Джинши, — травница хмурится и смотрит с неподдельным суровым огоньком, в котором Джинши суждено или сгореть дотла, или согреться, — мне не претят ваши нежности, но взамен на вашу просьбу я попрошу не трогать меня без разрешения… Если можно.       — Можно? — Что «можно» Маомао поняла сразу, но он даже не удосужился убрать руки, прежде чем хотя бы сделать вид, что не дотрагивался! А глаза такие щенячьи, будто его, точно собаку, обругали за плохое поведение, но эта же собака готова вот-вот облаять кого угодно, кто посмеет сунуться в приёмную прямо сейчас.       — Можно. — Выдыхает травница, как на середине согласия Джинши сухими губами приклеивается к затянувшейся ране. Непреодолимо Маомао, к счастью мысленно, обругала Джинши на чём свет стоит, и как специально, у неё перехватило дыхание.       Вот, что за «можно» Маомао не обозначила… Зря. Но сейчас она впервые понимает, что, наконец, выбрала, она выбрала попросить, даже не потому, что господин Джинши выкупил её, а потому, что стала в какой-то степени смелее.       Остаётся понять, как Маомао научится держать ручного идиота под контролем…