часть

      И когда он в ее руках, губы силясь сложить в нелепом дрожащем «Наташа», голову откидывает, вместо прощания она кричит —безысходно и заранее пусто.       «Помогите», а кто поможет, дорогая? Мент, опускающий пистолет отеческим жестом, как и полагается всем хорошим дядьям?       Вова и поможет сгладить прощание ее именем на устах и в ее руках, чтоб не забыла никогда; отметится клеймом несмываемым на внутренней стороне век, чтоб просыпаться всю жизнь в слезах обожженных глаз. Вова попрощается за нее, глупую женщину, запятнавшую душу грехом, медика, держащего умирающего больного, потерянную невесту. Чтоб замуж больше не вышла, а если б и вышла, то чтоб стоны ее больные слышались «Вовой», а в супруге своем, изначально нелепом, читала его глаза единственно оставшейся фотокарточкой в чужом человеке чуждой кровати. Вова поможет запомниться любовью первой и ненормальной, чтоб целовали тебя в слезы в задымленной развратом будке, разматывая платок руками в пепле. Вова поможет первым обманом, Вова поможет первым допросом и первой, а потом и второй могилой. Вова поможет видеть сны лишь о нем; Вова не даст лишь заменить на его позабытое имя ее, складывающееся домиком на привычных разбитых губах, изученных в угнанной тачке.       Вова подарит сорванные связки и трясущиеся истерикой руки, держащие усталое тело, в третий раз не сумевшие его залатать: Бог любит троицу, а Наташу с Вовой — нет.       У Вовы сколот зуб, так и не отросший — Вова обещание нарушает посмертно. А тревога, снедавшая последние десять минут, отпускает потихоньку — тревожиться больше не о чем.       Наташа лицо его омывает слезами воды Магдалины, омывшей ноги Христу на Голгофе; только Вова не воскреснет, пока он не мертв, а веки его, закрывающиеся, хочется открывать насильно отнимающимися руками, но Наташа и этого сделать не может. И смотреть на него тоже не в силах, а в небе чудится ей в звездах, темнеющих за копотью облаков, лицо его — живое еще, тогда как Вова на руках ее хрипит посмертным уже. Наташа на смерть насмотрелась на работе, потому взгляда не опускает: «Наташа, Наташ!».       Наташа на Вову не смотрит, прижимает тело его, обессиленное, чемпиона и убийцы, к груди. И не моргает, а слезы стекают ей в рот, когда заходится в крике предсмертном, будто умирает сама. Она и умирает впервые — внутри.       Наташа Вову не знает.       Наташа замуж, может, и не выйдет, а в Гагры так и не съездит. Освященный фотографиями пассажиров, расклееннными по вокзалу, поезд в Адлер уйдет без них, потому что мертвецов перевозят только на лодке. Наташа, пройдя через сотни допросов и слушаний, уедет из Казани в деревню земским врачом, где за тетками местными, каждый год хоронящими простреленных насквозь сыновей, наблюдать будет сама. А на кладбище так и не сходит никогда, потому что глупо возвращаться туда, еле сбежав, зная, что обратно не выпустят. И нарисовать бы её рядом с ним — заранее. Потому что свое лицо на граните сознания ее он уже выбил именем шестибуквенным навсегда.       А ей известно только имя его, изломанное криками — уже во веки веков. И то, что он убил ее двоюродного брата, а она теперь его укрывает статьей.       И Наташа кричит, потому что единственное, что ей нужно было — это его касания головой у нее на коленях и слова, выбитые на неухоженном памятнике камня, двух камней. Вова шепчет ее имя, будто это и правда то, о чем стоит думать перед смертью, и Наташа кричит, стыдясь себя перед его семьей и друзьями.       Наташа ненавидит медицину, но это единственное, чем придется ей заниматься, потому что ничем, кроме сшивания навсегда изломанных тел юных пацанов, взирающих на нее настороженно, белыми нитками, она не умеет. Наташа ненавидит медицину за то, что сшить можно не все.       А он шепчет и шепчет, расплываясь в улыбке губ, которые и не поцеловать уже, потому что это неправильно. Наташа ненавидит хоронить заранее, но проверить Вову не может, потому что слезы застилают небо в глазах.       Вова имя ее любит сильнее, чем ее саму.       Жигулем зеленым разломанным и сбитыми с толку сотрудниками безопасности, лицами своими на каждом углу Казани — чтобы не забывала. Любит вывесками и листовками бумажными, глазами, оставшимися лишь в типографии единственной его фотографией в руках у Наташи. Он, наверное, и остается фотографией дурацкого фотоальбома, в котором страницы заполнены лишь наполовину, приклеенные на стойкий клей. Наташа на такой обои клеила в общежитии — отклеивались, а потом снова приклеивала. Снова.       И стойкость обоев покинутой наспех схваченным пальто комнаты в общежитии остается безызвестной, замирая мемориалом поцелуев маковых первых безвинным будущим в скрипящей гитарой кровати.       Наташа ее проверить и не может; заходится в крике больном разметавшихся сожженных феном кудрей, когда Вова просит, сипло и не договаривая, посмотреть на него и закрывает глаза.       Наташа его любит сильнее, чем собственное имя.