ࣰ (\_/) ࣰ

Нюша не любила холод. Ни когда падал мелкий снежок, ни когда завывала метель, ни когда кружились крупные хлопья. Даже полный шкаф разноцветных курток, пуховиков и шубок, даже заставленная сапогами и сапожками прихожая, и даже связанные с любовью дорогим сердцу другом шапка с шарфом морковного цвета не могли заставить её полюбить это гнусное время года. Пару лет назад от вселенской хандры её спасли ароматные пироги Совуньи: она приходила в её дупло рано утром, когда было ещё темно и холодно, и уходила только вечером, когда, впрочем, тоже было темно и холодно. Сова кутала её в шали, дарила тёплые колючие носки, усаживала в кресло качалку, включала радио и не позволяла горячему чаю в чашке закончиться, или остыть. Он дымился и пах травами, напоминая о летних деньках, зеленом поле и птицах, щебечущих в кронах деревьев. Потом её спас Ёжик, читающий много книг вслух. Нюша устраивалась на полу на подушке между комодом и шкафом с кактусами, подставляла ладони под волны тепла, расходившиеся от обогревателя, и слушала. Про бурлящую у подножия скал пену и про шипящий под палящим солнцем песок. Прошлой зимой — бормотание вдохновенного Бараша. Наверняка он даже не замечал, что она приходила. Не замечал, когда она старалась не шуметь скрипучей дверью, утонувшей под самый глазок в сугробе (Бараш не выходил из дома и не чистил снег), когда ложилась на его не заправленную с осенней депрессии кровать и когда часами смотрела на сутулую спину за столом у окна. Огонёк свечи уютно дрожал, пока кончик пера игриво выглядывал из-за плеча, чтобы вновь спрятаться. Она слушала о странствиях, о замках, о сражениях и любви. А этой зимой её спасало абсолютное ничто. Нюша дни на пролёт валялась в кровати, поедая варенье и лениво перелистывая комиксы. Иногда она ещё смотрела сериалы, но чаще просто лежала и безучастно плевала в потолок. Когда бы она не выглядывала в окно, пейзаж не менялся: несколько обнажённых и скукоженных от холода деревьев, уголки её забора, торчащие из одного сугроба, сплошняком покрывшего всё вокруг, и пустота… Заполненная шорохом промозглого ветра и скрипом медленно скатывающегося с крыши снега пу-сто-та. Плюхнувшись обратно на съехавшую вбок подушку и раскинув руки, Нюша обречённо вздохнула. Целая серия комиксов зашуршала и смялась под ней, а одеяло всё-таки свалилось на пол неаккуратным комком. Нащупав и вытащив из-под бока цветной разворот, она уставилась на пёстрые глянцевые страницы, и снова там были герои, злодеи, любовь… Они совершали подвиги, влюблялись и пели песни, но как же это было скучно без зияющего в распахнутое окно солнца и цветущей клумбы у калитки. Нюша накрыла журналом лицо и вновь вздохнула — глубоко так, устало. Всё слилось в одно: недели, дни, часы… Казалось, что с начала зимы прошла вечность. Всё время она то ли спала, то ли только готовилась ко сну. — Валяешься? Знакомый голос заставил вздрогнуть и перевести взгляд, и Нюша не без удовольствия обнаружила рядом своё личное фанерное солнце: Крош тепло ухмылялся, сидя на корточках в изголовье кровати. От него пахло холодом, на куртке и шапке таяли снежинки, а замерзшие пальцы с красными и потресканными костяшками неосторожно и слегка касались тыльной стороны её свисающей руки. С началом холодов он стал наведываться в её домик чаще, чем обычно. Всегда приносил с собой что-то вкусное, или интересное, вроде морковных заготовок и тех же комиксов о супергероях, ведь, к его счастью, Нюша (о, Боги) с конца ноября перестала входить в число «настоящих леди», которые, конечно, такой формат историй никогда бы не признали. Яркими, сюрреалистическими сюжетами она пыталась растолкать в себе лето, но радость к наступившим серо-бело-синим будням так не пробудилась, а потому она просто продолжила носить мятую одежду неделями, не мыть голову, не касаться косметики, а иногда даже не умываться, потому что на это просто не было сил. Под её кривыми ногтями застыло варенье, которое она иногда зачерпывала из банки руками, а когда-то дорогие сердцу вещи покрылись толстым слоем пыли, и все яркие цвета в её розовом доме поблекли на пару тонов. Даже новости моды из заваливших почтовый ящик журналов уже не были интересны. Она смотрела глупые мелодрамы, смотрела в окно, она скучала, лежала и… не чувствовала ни к чему интерес. Но когда приходил Крош что-то в груди всё-таки бухало, — тихо так и осторожно. В голове мелькали их летние воспоминания, и она будто переживала заново все переглядки и недомолвки в дали от лишних глаз. Когда Крош весь уставший, потный и грязный после помощи Копатычу с прополкой прибегал к ней на опушку с неаккуратным, но пышным букетом диких ромашек, когда он ревновал её к Барашу и сам пытался сочинять стихи, когда появилась настырная пубертатная язвочка Панди, и Нюша сама приволокла его за шкирку за ближайшее дерево и поцеловала — когда у Кроша обмякли после этого ноги. От него словно пахло морем и конфетами. Драматично вздохнув и перевалившись на бок, Нюша погладила его холодную красную щёку. — Весь мир такой се-ерый… Её пальцы обвели ямочку его улыбки, отчего в голове тотчас заиграл небольшой беспорядок. Захотелось улыбнуться, рассматривая его лицо. Оно было таким знакомым и родным, словно Нюша знала Кроша всю жизнь. И в бледности, и в загорелости его кожи, и в кривых зубах, почти торчащих изо рта, и в широкой улыбке, и в оттопыренных ушах, и в длинных голубых волосах, всегда растрёпанных, и маленьких, незаметных рубцах от старых царапин — в одном только этом лице она видела столько воспоминаний, сколько хватило бы, чтобы разговаривать без остановки все три унылых месяца зимы. Что уж говорить обо всём остальном. Крош был солнечным зайчиком — самым настоящим, по крайней мере, для неё. Поднявшись, он скинул синюю болонку и шапку-ушанку, с которых уже начал подтекать растаявший снег, и упёрся коленом в кровать у её ног, чтобы дотянуться до круглой форточки и раскрыть её настежь. Нюша поёжилась от ввалившегося в душную комнату мороза, но не сменила положения. И даже, когда Крош погладил её по боку, пригласив в объятия, и даже когда вздохнул и поднял на руки не перевела взгляд, продолжив смотреть в какую-то свою пустоту. Крош спускался по винтовой лестнице, с беспокойством отмечая её состояние. Он мог быть уверен, что всего неделю назад всё не было настолько запущено! Возможно, потому что он не был таким же хорошим психологом, как КарКарыч, он не смог заметить ухудшения, хотя приходил каждый день. Но ему в любом случае не нравилось, что свинка верно шла к тому, чтобы полностью себя запустить. Да и не только себя, к слову: не нужно было даже лишний раз оглядываться, чтобы заметить, как обычно просто неряшливо прибранный дом, заваленный девчачьими безделушками, превратился в розовое подобие гаража Пина. Да, вместо отвёрток, гаечных ключей и космических спутников, были разбросаны бантики, косметика и его собственные комиксы, но это не отменяло факта, что всё это было разбросано. В нормальном состоянии Нюша не позволила бы себе подобного, хотя бы потому что это не присуще «леди» и «принцессам», и она не раз попрекала за его собственный бардак в домике, когда Крош отмахивался простым «ничего не могу поделать, я — мастер беспорядка». Сейчас всё было по-другому. Сейчас это он хотел взять и начать убираться — вытирать пыль с разноцветных полок, складывать в шкаф её платья, рассыпать по красивым мисочкам конфеты и печенье, чтобы она посмотрела на всё это и присоединилась. Пусть неохотно, пусть спустя рукава, но хоть как-то оживилась бы, заставив себя выползти из глубокого и тёмного колодца зимней хандры. Но Крош прекрасно знал, что это не сработает, а потому сейчас сам занёс её в ванную, усадив на стул у зеркала и выдавив на щётку пасты. Она не хотела открывать рот, поэтому он буквально отодвинул её губы пальцами и стал елозить по зубам щёткой. Нюша протестующе замычала, но он крепко прижал её голову затылком к своему животу, не позволяя вертеться. Закончив, он заботливо вытер её ополоснутое лицо полотенцем и заглянул в него, улыбнувшись. Свинка встретила его недовольной миной, но Крош и не думал останавливаться. Он попытался было что-то сообразить с её растрёпанными волосами, но кроме неаккуратной косички мало, что смог, поэтому оставил в таком, слегка криворуком виде. Ещё он помог ей вымыть руки и даже намазал каким-то кремом с нарисованными на крышке копытцами. На этот раз её не нужно было нести на руках: он только надавил с обеих сторон на плечи и потянул вверх, и Нюша сама, хоть и устало, хоть и на подгибающихся ногах, поднялась, зашаркав с его поддержкой к кухне. Усадив её за стол, Крош сбегал до прихожей, где оставил авоську с принесённой едой, и вывалил свёртки на стол. На самом деле, принёс он не так уж и много, и не сказать, что прям изыски — то, что ел сам, а сегодня это были обычные бутерброды. (Говоря откровенно, он, как подстреленный заяц, подорвался ни свет ни заря и испёк для неё целый морковный пирог, но десерт вышел настолько экспериментальным, что вряд ли даже Лосяш оставил бы его на опыты, поэтому пришлось в последний момент сообразить что-то простое и быстрое, что Крош просто не смог бы испортить.) Нюша посмотрела исподлобья сначала на протянутый бутер, потом на него, но всё-таки приняла еду и с неохотой надкусила поджаренный в тостере хлеб. Крош аж просиял: вполне возможно, дела шли неплохо. Но на предложение выйти на улицу, она уже попыталась изобразить обморок. — Да брось! Прогуляемся, просвежимся, я тебя на санках покатаю, — Нюша лишь агрессивно замотала головой, и кролик решил использовать свой главный козырь: — А если я тебе сюрприз приготовил… Он усмехнулся: её оживление после слов о сюрпризе просто нельзя было не заметить, хоть оно и было невероятно маленьким. Крош был счастлив вновь видеть эту искорку в её зелёных глазах и поднажал, решив не упускать момент. Он всё-таки заставил её одеться теплее и выйти за порог, с энтузиазмом рассказывая, какой был её сюрприз и всё сильнее распаляя огонь любопытства, хотя сам не видел в нём и половины того, что расписал. Ему просто в какой-то момент, в какой-то из дней затяжных метелей, когда он сидел один в своём домике у окна с дрожащей свечкой и тоскливо вздыхал на не вызывающие радости игрушки, показалось это интересным… Он немного чувствовал себя Ёжиком, когда бережно раскладывал их с Нюшей фотографии на альбомных листах, стараясь поместить рядом ещё что-то памятное — фантик от конфеты, которой она его угостила, или её бантик, который Крош нашёл у себя и не стал возвращать. А теперь ему почему-то казалось, что Нюше тоже это сможет как-то помочь, но он всё ещё не был уверен в своих способностях в скрапбукинге так же, как в кулинарных, поэтому слегка побаивался реакции. Но хотя бы погода сегодня была по-настоящему сказочная: легкий морозец колол щёки, а сугробы проваливались в валенки, но снежок искрился и скрипел под ногами, а ветер сдувал с еловых веток снежинки. Нюша уже несколько раз падала в сугроб, просто потому что еле волочила за собой ноги, а ещё несколько раз, когда Крош подскальзывался, падал и тянул её за собой. Раньше она смеялась, громко, но безобидно, возмущаясь, а сейчас только недовольно бурчала. Они дошли до его домика достаточно быстро. Крош помог ей раздеться, и, пока скидывал одежду сам, она уже забралась наверх и завалилась на его кровати, укутавшись в одеяло, как в кокон. Он усмехнулся и попытался придать себе какой-нибудь решимости, подбирая со стола альбом. — Послушай, Нюш, я… э, — он поднялся на пару ступенек, чтобы оказаться напротив её лица, и остановился. — Я не ручаюсь за качество. Просто, ну, не воспринимай это прям серьёзно, я… Я старался, но, наверное, у меня не очень получилось… Нюша цокнула и, вытащив из-под одеяла руку, потянула его наверх, вынудив сесть рядом с собой, и выжидающе вытянула руки, мол, давай уже сюда, дурень, без тебя разберусь. Крош был готов поморщиться от того, насколько глупо себя чувствовал, но всё же вложил альбом в её ладони и задержал дыхание, улавливая перемену настроения. Нюша замерла. По его явно преувеличенным россказням она ожидала увидеть очередную книгу про принцев и принцесс, которую наверняка уже читала, или очередной комикс об инопланетном вторжении, которыми у Кроша был завален весь чердак и серию которых он ей уже одалживал, но никак не это. «Это» — то, что он сделал своими руками. Слепленное криво-косо, но с любовью. Подписанное смешно и глупо, но всё ещё интересно. Не имеющее абсолютно никакой ценности, но такое дорогое её сердцу с первого касания до бархатных страниц. Она держала в своих руках лето — такое живое и тёплое, как будто переплёт действительно дышал, как будто с фотографий действительно слышался смех. Подняв глаза, Нюша ухватилась за Кроша, притянув его к своим губам и чувствуя, как её распирает улыбка. ࣰ (\_/) ࣰ — Нюша-а, у меня уже шея болит… — Ну потерпи немного, посмотрите, какой нежный! Она стояла позади него, от усердия закусив губу, и старательно выплетала какую-то причёску из мягких голубых волос. Крош держал высоко модный журнал с пошаговыми картинками и уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни той же шеи. — Слушай, так миленько получается! — взвизгнула где-то сзади Нюша, и перед его лицом возникло зеркало. — А давай я тебя ещё и накрашу? Крош покрутил головой, осмотрев своё преображение, и сгорбился, шумно выдохнув. — И зачем я только согласился?..