Афёра.

Начнем с того, что Кощей не грёбанная мать Тереза и становится отцом-одиночкой в свои двадцать, он как-то не планировал. У него своих проблем было по горло. С тех пор, как его отшили из-за какого-то мальчика-скорлупы, который даже толком не сдох, жить ему стало совершенно не безопасно. Людей, желающих поквитаться с бывшим управляющим Универсамовских было достаточно, а полагаться на кого-то кроме себя он больше не мог. Ему пришлось залечь на дно в своей бедненькой однушки с пыльным чуланам. И из позитивной тенденций, Кащей мог отметить только то, что за эти две недели чулан перестал быть пыльным, на стене появился новый ковёр, старый же был послан на свежевымытый пол. Так что его холупа стала болей ли менее обжитой. И в момент, когда мысли о его бедствующим положении, перестали вызывать нервный тик и мигрень — на порог его дома явился он. Вова-гондон-штопанный-Адидас. Во всей своей красе, с начищенным хлебалом и глазками кота, он б сказал из Шрека, но, увы, это замечательное произведение, ещё не было снято в тот момент, а значит пробраться под трещащий по швам железный занавес не могло, так что это сравнение совершенно не уместно. Конечно же, Кощей даже слушать его не стал, просто захлопнув дверь перед его лицом, и со спокойной душой пошёл и дальше отлеживаться, после хорошей пьянки. Но, у Вовочки Адидаса, будь он трижды не ладен, явно отсутствовало чувство такта, именно поэтому, следующие пять минут были наполнены адским воем дверного звонка и, чтобы вы понимали уровень настойчивости этого человека, до него этот самый дверной звонок был сорван и представлял собой два оголённых провода, которые даже не были скручены друг с другом. Ладно, мы не гордые. Он встает, открывает дверь, складывает руки на груди и вскидывая бровь, говоря этим: «Чё надо?» — и наблюдает знаменитую картину Репина: «Кащей, мы жёстко проебались, выручай.» — от того, чтобы начать, как умалишенный кричать фразу: Я знала, что так будет — его удерживает только мигрень, начавшаяся одновременно с Адидасовской речью о каком-то Ералаше, почему-то это погоняло казалось ему знакомым, который потерял свою бабушку, которую либо упекли в стардом, либо в психбольницу, либо на свидание с апостолом Петром, он не сильно вслушивался. Короче, теперь этому Мише грозит детдом, так как никому он нахуй не нужен, ему в том числе, поэтому Кащей с чистой совестью говорит: — Ну, а мне-то какое дело до этого Тилькина? Адидас хмурится, лепеча что-то про солидарность и пацанский кодекс — такая скука, слушать нечего… — Если ты придумаешь, как Мишу оттуда вернуть защиту от остальных гарантируем, обратно возможно примем. — а, нет, с выводами он поторопился. Ералаш? Михал Тилькин значится, ну, достанем мы его из детского, базару зиро. Чё там для этого нужно? Опекун? Так вот он, стрелец-молодец! Работа какая-никакая, да имеется, хоть и в качестве любовницы, поручительство от соседей — прекрасно добывается под дулом пистолета. Справка из больницы есть. В общем, к ночи того же дня, он уже идет забирать этого несчастного сироту, которого всякий норовит обидеть. — Привет, Ералаш… — здоровается Кащей. И смотрит на это чудо, сидящее на стуле, зажатое, моргающие. Бедный раненный зверёк — он жалок. Кивает сейчас, как китайский болванчик и боится себя, и его. И всех. Кажется, после той драки у него какие-то проблемы с речевым аппаратом. — Я за тобой пришел. Миша поднимает на него доверчивые, расширенные глаза. Мерзко от его слабости. — Пойдем домой? — спрашивает он мягко, Миша кивает — У тебя кроме этой какая-то одежда здесь есть? — мальчик качает головой, Кащей со вздохом снимает пальто, заворачивая в него ребёнка, потом поднимает на руки — как-то похуй на его мнения по этому поводу. Домой хочется — Молчи. Не рыпайся. Кощей выносит притихшего мальчика на улицу, потом садит в машину, после сам садится за руль. Тишина давит. Он включает радио, играет песня Цоя: «Пачка сигарет» — Кощей затягивается сизым дымом, протягивает пачку мальчику, тот яро качает головой. — Да, не ссы ты. Бить не буду. Сам курю, как видишь. — тихо, п-доброму. Мальчик явно на нервяке сейчас… Пусть хоть немного расслабится. — Бери. — повторяет Кащей, и Ералаш послушно берет. И вот. Ночь. Асфальт. Две одинокие души едут в место, называемое домом, на фоне играет Цой, старая Лада прокурена и из неё ужасно пасёт ёлочкой и сигаретами.