Хороший бывший, всегда чуть-чуть настоящий.

      Зимой темнело рано, рассветало тоже рано. А она стоит на крыльце университета искусств ожидая его.       Вахит Зималетдинов, тот кто каждый день без пропусков провожал её до самого дома. Конец 80-х в Казани не самое спокойное время.       Грабеж средь бела дня, изнасилования в переулках, похищения, убийства, избиения, убийства детей и молодежи.       Или так просто аргументировал своё присутствие сам Вахит. А она не понимала для чего он всегда рядом, куда не глянет, везде его лысая макушка прикрытая черной шапкой мелькала.       Зималетдинов сам бросил её 2 недели назад, но продолжил провожать её, защищать на улицах и закрывать рты каждому, кто хоть что-то похабное ей в след сказал, одним своим присутствием.       Она не видела ни разу преступлений о которых все так говорят. Не видела грабежа, не видела убийств, избиений, нападений, похищений и сексуального насилия. Ей казалось это детскими сказками, которые рассказывают родители своим детям, как урок, что нельзя ходить поздно на улице.       И в этот раз она не верит о существовании насилия и аморального поведения на улицах Казани. Не верит и не увидя перед зданием университета Вахита, она лишь плечами пожимает и решает пойти самой.       Хотелось отпустить его, опустошить голову, стать самостоятельной, полюбить себя.       По глухим улицам идет, пробираясь сквозь навалившие за день сугробы, по колено утопая в них и ругая себя за короткие ноги. Что-то под нос себе напевает, кажется это был Ласковый май или Мираж.       Родные панельные дома появились перед ней, до дома оставалось не долго. Идет вдоль пятиэтажек, что освещались редкими фонарями с желтого цвета лампочками. Детвора и гопота поснимали с них лампочки и сдавали за копейки.       Чью-то хватку на рукаве пальто чувствует и отмахиваться старается. Гадкий и насмешливый смех разливается по улице, исходя откуда-то из подворотни, у которой она стояла. — Куда ты, красавица? Давай развлечемся? — Я спешу домой, до свидания. — она старалась вырваться и убежать домой, но хватка незнакомца становилась лишь крепче и тот не дожидаясь девушки потянул её в тьму за собой. — Ну-ну, не хочешь по хорошему, будет по плохому. — сквозь черноту она улавливает ухмылку, что обнажила ряд кривых, пожелтевших зубов. Страх накатывается ведром холодной воды отрезвляя её. — Мне правда нужно идти, отпустите меня! — старалась говорить громче, может кто услышит её и прогонит его. — Ну-ну, нам некуда спешить красавица.       Сердце в пятки падает, когда его мерзкое «красавица» слышит. Глазами бегает по округе, стараясь зацепиться за «спасательный круг». Никого, ни души вокруг.       Её к стене морозной прижимает сильнее, заставляя затылком о кирпичи удариться. Руку на её шее зажимает воздух перекрывая, пока она кряхтя старалась вырваться. Силы на исходе, особенно после прохода по сугробам. — Чья будешь, а? — брови хмурит красными глазами на неё смотря. — Универсамовская, с Зимой хожу. — с хрипотцой в голосе отвечает, все не переставая бросать попытки вырваться из крепкой хватки. — С Зимой? Привет ему передавай, шлюшка. — к ширинке своей тянется, глаз от девушки не отводя.       Колено его куда-то в живот ей попадает, заставляя скорчиться и сложится пополам руками обхватывая место удара. Силой её за голову на пол опускает, заставляет на колени встать. — Из уважения к Зиме в рот тебе давать не буду. — хрипло проговаривает он, освобождаясь от своего белья. — Нет, нет, нет, пожалуйста не надо. Прошу, не надо. Дайте мне уйти. — глаза слезами заливаются, пока та с всхлипами глаза жмурит боясь посмотреть на орган мужской. — Смотри блять, шалава! Каким ты меня делаешь, красавица. — по щеке её ладонью пьет, заставляя нежную кожу гореть. За подбородок берет, пока рукой своей по длине органа проходит. Та всё глаза жмурит, не слушаясь.       Темная улица, желтый, еле падающий на проход меж домов, свет. Громкие рыдания по улице разливаются вместе с вечно повторяющимся «нет». — Нет! — брови хмурит, глаза не открывая и всхлипывая из раза в раз. — Уходи прошу, не надо, не трогай меня! — она кричать не переставала. Молиться начинает о своем спасении.       Он словно и не слышал её вовсе. За выражением лица её внимательно наблюдал. — Будешь знать, как врать, что с Зимой ходишь. Ни с кем он не ходит, а ты шалава. — Со мной он ходит! — рыдая и с запинкой произносит. Задыхаться от собственных слез начинает, щеки засохшие слезы стягивают.       Глаза болят от вечного напряжения и закрытого состояния. Губу кусает с силой, металлический привкус в ту же секунду ощущает не прекращая впиваться в неё. Горячие слезы не прекращая текут по щекам, пока где-то сверху слышится тяжелое дыхание мужское. — Слыш, еблан. Че не слышал, что она сказала? Со мной ходить. — голос, что её рыдания перекрикивает, звучит. — О, Зима, привет тебе родной. Я что? Я ничто! — девушку сразу отпускает, которая просто лицом в снег падает не имея сил держать спину ровно. — Видел я блять, че ты ниче. — хруст снега рядом чувствует и слезы новой волной настигают её. Короткие всхлипы превращаются в непрекращающуюся истерику.       Руками дрожащими в волосы зарывается, с которых меховой платок спал. За корни себя тянет, продолжая рыдать всё громче.       Над головой удары слышит, чьи-то болезненные стоны и резкий громкий рёв. Рядом что-то упало с громким хлюпом. — Родная моя. — на руки её кто-то поднимает, пока та не прекращая рыдать лицо прячет в исцарапанных ладонях. — Родная, чего ж ты одна пошла то?       Под горькие девичьи слезы до старой пятиэтажки доходят, где он с ней на скамейке садится к себе на колени утягивая и к себе прижимает, что есть сил. — Что он сделал? — Вахит. — в шею ему кричит, еще сильней в губу нижнюю цепляясь зубами. Глушит слезы и боль свою. — Ты опоздал. — Это я, родная. Я. Не оставлю тебя больше. Прости меня, роднуленька. — по голове её гладит, сам куда-то в висок ей носом утыкается. — Что он делал? — Меня не трогал, только по щеке ударил. — в шею ему бурчит, слегка губами её касаясь. — Моя ты родная, не пущу больше никуда одну. — в висок клюет её, сильнее прижимая к себе. — Я ему хер его отрезал. — Вахит. — сильнее жмется, слезы рукавами утирая. — За мою не жалко и педика достоинства лишить. Что про меня говорил? — Чья будешь спрашивал. Сказала, как ты говорил. Сказал, что я шалава и ты один ходишь. — Еще раз бы его ударить, да помрет походу. — ей в макушку говорит, поцелуй оставляет. — Не оставляй меня, Вахит. — руками его обхватывает за шею. — Не оставлю, родная. Моя ты. — в заплаканные глаза напротив заглядывает, утопая в глубине черных глаз. — Твоя. — тихо отвечает, улыбку расцветающую показывая.