Часть 1

      Его руки тёплые.       У Лололошки они холоднее льда, и маленькая молния проскакивает между ладонями электрическим разрядом.       Каково это – смотреть на своё лицо, но видеть другого человека?       В стёклах очков JDH отражаются вселенные, на стёклах очков Лололошки – пыль. Глаза за ними сверкают хитрыми огоньками. А в глазах напротив – пепел.       Вокруг ночь. Но небо рыжее, как и очки, как и клетчатый шарф, как и пожары.       Его руки тёплые.       Его дыхание тёплое.       Он – пожар.       Во всех смыслах. И, наверное, в сердце у него тоже что-то горит. Не ломается, не рушится – искрится, как фейерверк, взрывается бомба чистейшего безумия. Он – хаос.       Его руки тёплые. Лололошка цепляется за них своими – холодными. Тепло в тот же миг отрывается от ладони, и Лололошка чувствует, как оно перемещается на его спину и подхватывает – кружит в танце.       Лололошка не против. Пожар всё разгорается, хотя, кажется, гореть уже нечему — только пепел. Всё, что обжигало — теперь леденеет. Дыхание выравнивается, но никакого облегчения — пусть бы и дальше полыхало. Лололошка не против сгореть.       Он вздрагивает.       И чувствует, как костры и в его сердце разгораются. Чувствует, как тёплые руки прижимаются крепче. И лицо, его собственное, но чужое, так близко, что...       Лололошка не дышит. Он замирает в сантиметре от чужих губ, рефлекторно обнимает за шею холодными пальцами и глядит в глаза напротив. Огоньки отражаются в линзах рыжих очков и мерцают, как рассеянное скопление звёзд. Лололошка ещё никогда не видел космос настолько близко. Маленькая галактика в чужих глазах. Она завораживает и тянет глубже, в тёмный омут и со стремительной скоростью на дно. Лололошка тонет в них с головой.       JDH целует горячо. И Лололошке горячо. Перехватывает дыхание. Ощущает тепло на губах и внизу живота — там горят бабочки. У него внутри — маленькое стихийное бедствие, но до того разрушительное, что языками пламени и вулканической лавой выливается в поцелуй. И полыхает всё. Жжётся каждое прикосновение раскалённым металлом. А в космосе холодно. Лололошка глотает дым вместе с огнём, отстраняется и пытается дышать. Сгорает.       Галактика трепещет и шатается. Сейчас рухнет.       Его руки всё ещё тёплые.       И ветер свистит в ушах, эхом раздаётся его шёпот. Он проходит через ушную спираль и рвёт барабанные перепонки — всё громче и громче, всё быстрее, всё жарче. И Лололошка понимает, что это не ветер.       Шёпот опаляет щёку:       – Знаешь, в чём секрет моей свободы?       Лололошка не знает.       – Ты должен сдаться. Понять, что умрёшь – рано или поздно, а жизнь твоя не будет иметь смысла без самопожертвования и саморазрушения; вот в чём суть!       И JDH улыбается маниакальной ухмылкой, а в глазах его, – Лололошка готов поклясться! – загораются красные огни.       – Трагедия жизни в том, что умереть можно в любой момент. Философия – что смерть не должна быть трагедией.       Галактика трепещет и шатается.       – Я умирал. И рождался вновь. И только потеряв всё, я обрёл свободу. Тебе до меня далеко! – JDH весело хохочет, и Лололошке кажется, что этот пафос и вся его загадочность – всё это напускное и бессмысленное. А кто рассуждает о смерти, находясь в двух минутах от счастливой жизни?       ...трепещет и шатается. Но больше не рушится.       Парадоксов нет!       – Меня постоянно спрашивают, знаю ли я Лололошку. Они не знают, что Лололошка – это я.       И JDH оказывается до невероятия близко; до того, что кровь в венах сворачивается и становится густой, как варенье, а жар возвращается, и Лололошка горит — наконец-то снова горит. Его губы горят, как если бы он проглотил полкило острого перца. Его разум горит, как при осознании, что Джон Дейви – всё-таки не Лололошка. Что бы он там не говорил.       – Ты – не я, – шепчет Лололошка, заглядывая в темноту тонированных стёкол, пытаясь разглядеть в них хоть что-нибудь, помимо зловещих огней.       JDH улыбается.       – Ты – не я, – повторяет эхом, но в контексте обратном. – Пока что.       Лололошке опять хочется вспыхнуть.       Где меч?       – Почему?       – Потому что мы – один человек.       Лололошка замирает.       JDH улыбается.       Он – хаос.       Его руки тёплые. И они сжимают крепко-крепко. Кружат. И отпускают.       Лололошка успевает запомнить только эту его улыбку. И фразу:       – Чтобы научиться жить, сначала научись умирать.       Галактика в глазах разрывается на миллионы световых лучей, и отсвет грани алмаза скачет по стеклу; чувства хлестают через край, водоворотом затягивают весь огонь, горящий внутри, и не тушат его — заставляют взрываться. Не фейерверками, но разрушительным, смертоносным пожаром.       В фиолетовом цвете всё кажется нереальным.       Кружится голова.       Пространство вокруг плывёт и качается, как на волнах, штормит и бросает о рифы. В ушах звенит, и колокола отзываются эхом от стенок черепа, бьют в голову потоком крови так, что мысли расплываются. И люди. Все те люди, все его друзья – они становятся какой-то размытой дымчатой массой, бесформенным месивом из ярких пятен, дёргающимся и искривляющим реальность всеми своими действиями и существованием. И только лицо JDH, его лицо – Лололошки, отпечатывается намертво в памяти.       Каково это – смотреть на другого, а видеть себя?       Лололошка уверен, что вокруг больше ничего нет. И весь монолог Джона о смерти подразумевал под собой предупреждение о грядущем убийстве.       Лололошка чувствует, как рушится вселенная.       Он пустым взглядом смотрит на остатки мира и той реальности, где больше не существует. И все краски в разные стороны, и всё плывёт... Кажется, будто буря сейчас...ещё немного... Поглотит полностью и с головой. И тогда больше не вынырнуть, не спастись, не вздохнуть...       Лололошка снова погиб в этот день.       И теперь он, воскреснув, рождается вновь.       И кругом светло. Лололошка видит голубое, как его шарф, небо. Видит белые облака, зелёную траву. Видит, как солнце озаряет золотом землю.       Чувствует прохладу и свежий воздух, вдыхает его полной грудью.       Даже улыбается природе.       Он – не хаос. Он – чувство прекрасного.       Может, он нашёл свободу?       Свобода от тяжких воспоминаний – полное отсечение себя настоящего от себя прошлого. Он же думал о чём-то до попадания сюда?       Только вот...о чём?