Раскаяние

— Он сбежал! — ворвался в небольшую ординаторскую взъерошенный белокурый интерн, — Александр Игоревич, он сломал стекло и убежал! — Как?! — Шурик, задремавший было в мягком удобном кресле, тут же подскочил в непонятках и спросонья начал соображать, сто вообще происходит, — Куда? Где он? — К центральным воротам поехал! То есть, к южным… Вернее… — парень суетился, старался выдать всю информацию как можно быстрее, из-за чего ужасно путался. Кое-как поняв, куда всё-таки отправилась живая машина, мужчина, не теряя ни секунды махнул за ней. Вернее, за ним… Страшно было даже подумать, что было бы, если бы охрана открыла по нему огонь. В голове вились страшные мысли о том, как его мальчик, извиваясь от боли и захлёбываясь кровью, лежит на асфальте, медленно и мучительно умирая. Он не может этого допустить. Он и так совершил слишком большую и непростительную ошибку, когда позволил сломать парнишке жизнь. «Медленно развернись и проедь на площадку для фиксации иначе мы откроем огонь!» Громкоговоритель надрывно верещал. Слова едва можно было разобрать из-за постоянных помех и хрипов. Оборудование явно нуждалась в обновлении или ремонте. — Что тут происходит? — Шурик прибежал на звук, ворвался, как ветер, взъерошенный и нервный, а мятый халат развевался на ветру, как плащ. Танк стоял неподвижно перед воротами из тонких листов металла и, приподнявшись на катках, смотрел на улицу… Он тоскливо вздыхал и вздрагивал от каждого резкого звука, когда злобный начальник охраны включал рупор. Под прицелом десятков охранников у него не было ни малейшего шанса на побег. — Почему он стоит? — спрашивал кто-то из толпы. — Боится умереть? — спрашивал другой. — Нет… — отвечал скрестивший руки на груди Лелик, — Он не боится смерти… — Лёха! — добежавший до толпы Шурик пытался отдышаться, — Как он? Что с ним? — Стоит, — спокойно констатировал Лелик, — Не реагирует на приказы, не убегает. Просто стоит и смотрит. — Я иду к нему, — Шурик сделал шаг вперёд, но друг тут же схватил его за плечо. — Ты сошёл с ума?! А если рикошетом пуля прилетит? А если он нападёт? — И будет полностью прав… Он не обязан любезничать с теми, кто сломал ему жизнь, — Шурик нервно откинул руку товарища и решительно направился к танку. Мужчина боялся… Боялся, что этого несчастного ребёнка пристрелят, а он сам останется жить. Тысячу раз прозвучала в мыслях фраза: «Папа, помоги!» Две тысячи раз всплыл его образ с распахнутыми стеклянными глазами. Три тысячи раз он пожалел, что позволил всему этому произойти… Будь у него выбор… Будь он чуть увереннее… Будь обстоятельства хоть на секундочку другими… Он бы не позволил. Лёг бы костьми, но всё было бы иначе. А Васька стоял неподвижно и тихо, глядя куда-то за ворота. По щекам текли блестящие дорожки — то ли он плакал, то ли глаза слезились из-за яркого света. Долго же он сидел безвылазно в тесной каморке в лаборатории. Отвык от естественного света, бедняга. Когда мужчина приблизился к нему, все затаили дыхание и прильнули к заряженному оружию, готовые в любую секунду открыть огонь. Осторожное прикосновение заставило его вздрогнуть под напряжённым взглядом десятков глаз. Пара человек остановились за мгновение от выстрела. — Зачем ты пришёл? — спросил Васька тихо, даже не обернувшись. — Я очень переживал за тебя… — Шурик легонько поглаживал его по крылу и приближался к башне. — Лицемер… — подросток не смотрел вниз на взрослого. — Я соврал тебе лишь один раз… И очень об этом жалею… — Шурик остановился сбоку от его ведущего катка, — Ты хотел сбежать? — Да… — он по-прежнему говорил бесстрастно. — Так почему не сбежал? — А куда? — он вздохнул, — Никто меня не пожалеет и не подберёт с улицы, как бездомного котёнка. Максимум — поймают и продадут на чёрном рынке на запчасти или эксперименты. Какой смысл менять шило на мыло? Шурик молча снова положил руку ему на крыло, стараясь поддержать и утешить. Он бы хотел его обнять, но не мог дотянуться. Ростик не позволял. — У меня ведь никого нет… Только детский дом и всё… Ты был единственным, кому я доверял, — он всхлипнул, — Теперь я навсегда останусь чудовищем. Всю жизнь проведу в лаборатории и сдохну, как собака, в клетке. Один. Не нужен никому. Шурик не выдержал — он с трудом забрался на крыло, обнял его башню, хоть и не мог полностью обхватить её руками. — Ты не чудовище! И ты не будешь один, — он старался погладить его, целовал огромную башню, прижимался худощавый телом к живому тёплому металлу, лишь бы его мальчик успокоился. — Я не хочу в клетку! — всхлипывал тот, — В подвал… Там сыро и темно… И холодно… Там очень холодно. Шурик не ожидал, когда Васька немного повернул башню и уткнулся ему в грудь и живот, слегка давя на ноги. Ему стало одновременно и приятно, ведь подросток начал снова перед ним раскрываться, но с другой стороны — это было просто ужасно… Потому что Васька делал это не по доброй воле. Доведённый до крайней степени отчаяния он потянулся к, по его мнению, главному предателю. Насколько всё было плачевно? — Я не могу так больше, Шура… У меня ноги болят… У меня что-то течёт сзади. Я чувствую, как у меня что-то течёт и не могу даже увидеть или вытереться. Я не мылся и никогда уже не смогу. Мне плохо, — продолжал рыдать несчастный подросток, — Даже животным лучше! Они могут помыться! А я не могу! И рисовать не могу! И в школу не могу! Шура-а-а-а. Взрослый сам едва сдерживал подступивший к горлу ком. Совесть ударила с новой силой, заболела израненная душа. — Тише-тише… Я понимаю… Я не позволю больше засунуть тебя в клетку. Давай погуляем? Я всё решу… Я попытаюсь. Ты сможешь жить нормально… Давай! — он резко отстранился и спрыгнул на землю, — Давай за мной! — Куда? — подросток всхлипнул и непонимающе уставился на «отца». — В парковую зону! — Шурик осторожно обошёл его, — Сейчас тихонько разворачивайся, и аккуратно едь за мной. Без резких движений, хорошо? Он повернулся к кипе охранников и махнул рукой в знак отбоя. Васька медленно поворачивался на месте, чтобы не раздавить ничего и никого вокруг себя. Шурик не отходил далеко, держа одну руку на его крыле, будто боясь, что тот случайно потеряется. Подросток же затравленно смотрел на окружающих его людей с оружием. — Что ты делаешь? — недоумевал Лелик. — Он переезжает в старый бокс на заднем дворе, — голос Шурика, обычно насмешливый и мягкий, стал внезапно командным. — Но мы не можем поселить его там… Там не оборудовано ничего, — возмутился старый завхоз. — Вот и оборудуйте! И матрас ему помягче постелите! Сегодня мы с ним ночуем там, — распоряжался врач, будто был самым большим начальником. — Ты тоже? — робко спросил мальчишка. — Конечно… Я тебя одного на новом месте не оставлю! — он ласково посмотрел слезящимися глазами наверх, прямо в огромные окуляры «сыночки». Они медленно пробились сквозь толпу недоумевающих граждан к выходу на задний двор. Васька даже подумать не мог, что исследовательский центр настолько огромный… С его минимальным пропуском ему были доступны только посещения архива и столовке на первом этаже. А тут… Целое богатство. — Ну как? — Шурик старался держать лицо, — Красиво, правда? И солнышко светит… Как будто специально для нас. Вон там есть пруд! А вон там цветут липы! Здесь можно гулять бесконечно, такая красивая природа… — Можешь не стараться, — прервал его мрачный подросток, — Ты всё равно не заставишь меня полюбить это место. — Я и не заставляю, что ты… Вась… Давай ты хотя бы попробуешь подумать о чём-то хорошем… Я понимаю… — Да ничего ты не понимаешь! — он резко мотнул башней, — Это не твоё сознание переместили в танк! — Да… Это верно. Но ведь от того, что ты постоянно убиваешься и грустишь легче не становится, верно? Ситуация, в которую ты попал, ужасна. И я не смогу искупить свою вину ничем. Но, прошу, дай мне хотя бы попытаться… Шурик старался заглянуть ему в глаза, хоть из-за пушки это было сделать довольно проблематично. Васька же совершенно не стремился к зрительному контакту. — Так говоришь, будто бы у меня есть выбор… — он вздохнул, — Мы можем поговорить начистоту? Шурик был рад слышать нотки заинтересованности в его голосе, хоть разговор по душам и вызывал определённые опасения. А вдруг правда расстроит только сильнее? Он ведь может совсем отчаяться… — Хорошо… — с тяжёлой душой согласился он, — Я расскажу тебе всё, что ты захоч… — Сколько стоила моя жизнь? — спросил Васька резко и раздражённо. От такого вопроса бедный Шурик немного потерялся. — В каком смысле? — Сколько вы заплатили, чтобы убить меня? — повторил он увереннее. — Вась… Я не… Погоди… Мы не платили ничего, — Шурик осознал, что сказал что-то не то, когда увидел растерянное и расстроенное лицо танка. — То есть, в детдоме всем настолько плевать на меня, что они даже денег не потребовали? — он смотрел то ли возмущённо, то ли грустно. — Нет, не в этом дело… Для них по документам ты совершил самоубийство. Тело им вернут для захоронения сегодня вечером… — Шурик смотрел на мрачнеющего подростка и жалел о том, что согласился на такой откровенный разговор, — Они были расстроены, когда узнали… Думаю, ты всё же что-то значил для них… — Я могу увидеть своё тело? — чуть ожившим голоском отозвался танк. — Зачем? — Просто интересно… — Васенька, это очень тяжело… Морально тяжело. Давай не будем, тебе и так плохо… — Да тебе-то какая разница?! — закричал внезапно подросток. Шурик от неожиданности подпрыгнул на месте, схватившись за сердце. — Хватит делать вид, что ты за меня переживаешь! — подросток резко отстранился от него, начиная истерически всхлипывать, — Зачем ты это делаешь?! Почему ты издеваешься надо мной? Я верил тебе, я думал, что ты усыновишь меня… Я тебя отцом считал! Он разрыдался не на шутку и, плохо управляя новым телом, рванул вперёд, прямо в летнюю беседку. Естественно, он не влез внутрь, но смог уткнуться большой танковой мордой в стену, чтобы его слёзы не было видно. «Ребёнок…» — подумал Шурик, — «Каким бы умным и решительным ты ни был, ты просто несчастный брошенный мальчик». — Солнышко… — взрослый приблизился к большому вздрагивающему корпусу, — Я ведь и хочу тебя усыновить… — Хватит! — кричал он в стену, — Перестань! Я же живой! Мне же больно! — Вась, я тебя не брошу… — Прекрати! — он развернулся к «обидчику», — Садист! Тебе нравится меня мучить! Мужчина не выдержал. Он обнял корпус танка так сильно, как только мог. Так они простоял больше часа. Подросток всхлипывал и дрожал. Взрослый тяжело вздыхал и слегка шевелил затёкшими конечностями. — Я ненавижу тот день, когда мы познакомились… — скулил тихонько танк, — Сейчас ничего бы не было, если бы я забежал под другую крышу. — Как бы мне не было обидно и больно от твоих слов… Ты имеешь право ненавидеть и меня, и всё, что со мной связано. Ты не должен прощать меня, если не хочешь. — Я не хочу… Но у меня никого нет, кроме тебя… Шур? — М? Танк повернулся к нему с заплаканными глазами и слегка припухшим лицом. — А зачем всё это? — он стал говорить тихо. — Что конкретно? — Шурик обошёл его и встал прямо спереди. — Зачем со мной всё это сделали? — Слушай… У одного врача дочка была на грани жизни и смерти… — У кого? — У Лёши Стародубцева. Саша, девочка двенадцати лет, низенькая рыженькая девочка. Её сбила машина. Её единственный шанс на спасение — это перенос сознания. Но до неё удачных экспериментов не было. У нас была только одна гипотеза — выжить сможет подросток. Лёха не мог рисковать Сашей, потому что она была на грани смерти. Нужна была настройка оборудования под показатели адаптивности и сопротивляемости. А ты был единственным, кто подошёл по параметрам. — То есть, я был просто расходником для настройки оборудования? — Ты был важнейшей, хоть и не запланированной, частью исследования. — Против своей воли… — Именно. Я уже тысячу раз извинился за то, что пришлось тебя во всё это впутать. Исправить я это не смогу. Но я смогу хотя бы немного облегчить тебе жизнь. Просто позволь мне это сделать. Шурик по-отечески обнял живую машину, как мог. Тот не стал оказывать сопротивление. Бесполезно всё это, да и не хотелось. Придётся, хоть и нехотя, начать новую жизнь… С чистого листа.