За отсутствием названия

      Невиллет не видел Фурину с вечера после показа "Маленькой Океаниды". Она шла одна, неся в руках букет за букетом со званного вечера после представления. Охваченный желанием снова поговорить с ней, он предложил проводить ее до дома, все еще в восторге от становления свидетелем ее возвращения на сцену — туда, где она сияла ярче, чем луна в самые ясные ночи. Прошло... несколько месяцев, минимум. (Конкретно: два месяца, одна неделя и три дня.)       Хватит сказать, что когда у него наконец-то появилось окно в расписании — и достаточно мужества — он направился к квартире Фурины. Золотое небо окрашивали рассеянные по нему мягкие клочки облаков, над ними мигали первые искорки звезд. Ласковая погода пропитала его настроение, словно вода губку, и, когда он остановился и постучал в ее дверь, на его губах образовалась улыбка. На ящиках возле ее дома танцевали, чирикая, два зонтичника.       Возможно, он сможет спросить ее о каких-либо будущих мьюзиклах, которые она планирует—       Дверь Фурины распахивается еще до того, как Невиллет пробует постучать. Он думает, что дверь бы ударилась о стену, если бы не сила, с которой Фурина держала ручку. — Невиллет, — говорит она дрожащим голосом, чуть ли не на цыпочках приближаясь к его лицу, — мне явилось во сне!       Обычно эти слова заставляют его хмурится, но что-то подсказывает ему, что опасность этой ситуации... в другом. — Что произошло? — Люди думают, что я твоя дочь!       Один из птенцов верещит, будто оскорблен за его счет. Невиллет же, в свою очередь, может только стоять с приоткрытым ртом и все еще поднятым кулаком.       Только когда он зацепляется взглядом за слезы, собирающиеся в ее глазах, он что-то отвечает: — Фурина... Что?       Она тяжело вздыхает и закрывает лицо обеими руками: — Не знаю, с чего начать, — говорит она приглушенно. — Прости, что вспылила, просто... я-я знаю, что не была лучшим товарищем все эти годы, я всегда была большой занозой, и тебе всегдаприходилоськомпенсироватьмоислабости, итогдая—       Ее слова скатываются в бессвязную, смазанную чепуху. Со вздохом Невиллет кладет руки на ее плечи, но она не останавливается. — Давай поговорим внутри, Фурина, — говорит он, заводя ее в дом.       Она не замолкает, даже когда дверной замок со щелчком встает на место.       Посадить Фурину на диван и привести ее в достаточно стабильное состояние, в котором она сможет связно говорить, отнимает у Невиллета больше усилий, чем должно было. Он усаживается рядом с ней, пока она смотрит на свои бедра. — Фурина, это был просто сон. Это не реальность. — Я знаю, но—! — ее зрачки трясутся. — Я слышала все голоса, видела все статьи, и я не могу выкинуть их из головы. Он вздыхает. — Что именно было в них сказано? — "Фурина как ребенок, она ему как дочь — нет, она его дочка, а он ее отец! Он все это время о ней заботился—!' — Нет, это просто... неправда, Леди Фурина, потому что, в таком случае, кто—, — он почти в ужасе от слов, которые произносит, — кто моя— твоя материнская фигура?       Взгляд Фурины встречается с его. Он пустой, он тяжелый, и ее слова давят на ее плечи, словно это еще одно пророчество: — Фокалорс. — ...Что? — Фокалорс, Невиллет. Он нахмуривается. — Но ты и есть Фокалорс.       Ему не нужно уточнять, что теперь, когда Фокалорс — ее божественность — умерла, она технически больше ей не является.       Потому что, хоть это и правда, это не меняет того, что они по существу одно и тоже. — Я... — она хватается за грудь, а лицо ее приобретает выражение более опустошенное, чем сама бездна, — я и есть своя мать.       Невиллет вздыхает, почему-то его плечи особенно тяжелы. Он протягивает руки. Его пальцы массируют ее ладони, и он пытается придумать, что сказать, чтобы остановить бредни Фурины, которые на данный момент направлялись по пути Я своя дочь, и я родила сама себя. — Фурина, давай рассмотрим эти аргументы с рацональной точки зрения, — говорит он, потянув ее за руку, привлекая внимание. Она останавливается и встречается с ним взглядом. — У меня нет потомства, и ты никого не рожала. Мы можем это установить и начать с этого. — Хорошо... — она смотрит вниз. Дискомфорт все еще понятен по тому, как трясется ее взгляд и как она тянет его за руки. — Но это не самое худшее, Невиллет.       Невиллет пытается снова не вздохнуть и сохраняет молчание, призывая ее продолжать. Ее губы открываются и закрываются, будто она репетирует свои следующие слова.       Но ему кажется, что никакое количество репетиций не смогут сделать их менее... неприятными. — Они говорили, что если ты со мной, то ты педофил. Ему нужно выпить воды. ***       Ему удается успокоить Фурину — и себя тоже после нескольких стаканов воды — в течение следующего часа. Она лежала с закрытыми глазами, оперевшись спиной и головой о диван. Как и ожидалось, шоколадное пироженное на столе, теперь наполовину съеденное, помогло замедлить ее мысли.       Повернувшиь к окну на кухне, попивая еще один стакан воды, Невиллет смотрит наружу и пытается слишком сильно не зацикливаться на... возмутительных заявлениях, которыми его атаковали ранее. Теперь город окутывает ночь, золотое небо сменилось на густую, безоблачную тьму и сгустки звезд. Он пробует рациональность. Во-первых, он ее... отец? Нелепо. Он не знает с чего начать. Он также не понимает важности различия между Фокалорс и Фуриной. Кроме того, что одна — ее божественность и воспоминания как богини, а другая — ее человеческое тело. И даже если бы они были совершенно разными, он говорил с бестелесной божественной частью всего лишь... где-то четверть часа.       Это... какая-то человеческая художественная работа, возможно? Она наткнулась на странный роман? Его стакан воды слегка звенит о раковину. — Невиллет? Невиллет поворачивается к Фурине, с его лица пропадает хмурость. Она теребит свои большие пальцы. — Я... хочу поесть макарон. Хочешь попробовать приготовить вместе? Это послужит полезным отвлечением, так что он соглашается: — Конечно, Фурина.       Совместная готовка — новая для них вещь, и это ясно по дыму от сгоревших макарон и следов просыпанных специй на столе. Но при этом они легко подстраиваются друг под друга так же, как и всегда. Фурина смеется, он улыбается, и они вместе портят еду. Такой вечер он себе и представлял, но увы. Даже так, неидеальное время с Фуриной — это время с Фуриной в любом случае.       Когда Фурина зевает прямо посреди своего пересказа оперы, Невиллет отводит ее спать. Улыбка ощущается застывшей на губах, смятения прошлого часа — уже забытыми. Когда она укладывается в своей комнате, Невиллет прощается с ней, выключает свет и покидает ее жилище.       Только когда он снова остается в компании своей комнаты и кровати, всплывает мысль, словно вырывающаяся из шлюза вода: возможно другие люди — или Фурина, несознательно — видят эти заботливые действия с его стороны, как поступки докучающего отца? Он не может принять возможность того, что есть толпы, что преуменьшают ее — выдуманные или нет — сводя ее к ребенку, которого нужно вести за руку через козни жизни. Она страдала пятьсот лет не ради этого.       Также есть дело восприятия его самого другими, но его это совсем не волнует. Но зная Фурину, он не сомневается, что она волнуется тоже и о том, как другие воспринимают его. И такого допустить нельзя, он не может допустить того, чтобы она волновалась за него сейчас, когда должна быть свободна.       У него всего несколько свободных мест в расписании в следующие несколько недель, но он сможет уместить в них персональное расследование. Он должен разузнать, есть ли заметная возможность появления подобных... позиций в Фонтейне.       С черновиками планов в голове он закрывает глаза, отправляясь в беспокойный сон. ***       Несмотря на пузырящиеся в нем опасения, Невиллет все еще работает как часы, расправляясь с насущными проблемами, оставшимися после наводнения. Когда приходит время нанести персональный визит в крепость Меропид, он считает допустимым вставить и свою повестку дня; Ризли и Сиджвин могут послужить великолепными источниками советов для его затруднительного положения.       Он не считает себя паранойяльной личностью, но ради того, чтобы помочь Фурине и успокоить ее опасения по поводу их взаимоотношений — какими бы ненужными и необоснованными они не казались в его глазах — ему нужно расследовать.       Что приводит его в настоящее, где он сидит на стуле перед столом Ризли, пока Сиджвин пытается подсунуть ему в ладонь свой коктейль. Герцог моргает. — Она что? Хотя лицо Невиллета бесстрастно, его слова окрашены беспокойством: — Фурина волнуется, что люди считают ее моей дочерью.       Так вот, ни для кого не новости, что Герцог любит свой чай — с его огромной коллекцией в офисе и предельной заботой о ней — но слова Невиллета попадают куда нужно, и он выплевывает свой драгоценный чай в чашку. Она дрожит, когда Ризли опускает ее, кашляя. — Я не знаю, злиться мне или смеяться. — Герцог, вы смеетесь.       Плечи Ризли трясутся, пока он закрывает лицо руками. Уперев руки в бедра, Сиджвин хихикает. Честно, Невиллет не понимает юмора ситуации, но, возможно, подобная реакция появилась из удивления. В конце концов, он вполне уверен, что тоже был... ошарашен той ночью.       Невиллет хватается рукой за коктейль Сиджвин, осушая его, пока ждет, когда другой мужчина успокоится. Это занимает еще мгновение, но вскоре Ризли кашляет и вздыхает, поглаживая свою грудь. — Со всем уважением, Месье Невиллет, я не думаю, что ваши действия, судя по тому, что я видел, показывают ваши отношения, как семейные. Любой, у кого есть глаза, видит, что вы точно друзья как минимум, но для начала, ваши дочки, по сути, это Мелюзины, да? — Это... правда. — Вы не обращаетесь с Леди— то есть с Мисс Фуриной так же, как с Сиджвин здесь, например, верно? Сиджвин улыбается Невиллету, пока тот подпирает подбородок рукой в раздумьях: — Да, вы всегда были для нас как отец, Месье. Невиллет чувствует, как его лицо расслабляется, и кивает Сиджвин: — Я рад, что ты так думаешь, — он поворачивается к Ризли и говорит. — И нет, я уверен, что не обращаюсь с Фуриной так же, как с ними.       Он не может представить себя, относящегося со строгостью к Мелюзинам за действия, которые он считает слишком эксцентричными, и не может представить себя, раздраженного и выбитого из колеи, ввязывающегося с ними в продолжительные споры из-за их отказа слушать его советы. Их разговоры всегда были уважительными и любящими; с обеих сторон, он знает. И сейчас, когда он задумывается об этом побольше— "Так ты наблюдал за мной все это время, не так ли? Вот уж не думала, что ты из таких." —он точно уверен, что он не... наблюдал за Мелюзинами в той же степени, как за Фуриной.       Поведение и слова Фурины в тот момент тоже точно не были похожи на то, как дочь будет общаться со своим отцом. Сквозь века оба из них всегда разговаривали на равных. — У меня есть еще один вопрос.       Неширокая ухмылка появляется на губах Ризли, и если Невиллет знает его достаточно хорошо, то он думает, что это означает забаву. — Хорошо, — он поднимает свою чашку к губам. — Давайте послушаем. — Когда я... выступил против Фурины... — не то воспоминание, к которому ему нравится возвращаться, но ради его расследования он должен, — я рассказал ей о своих наблюдениях о ее настоящем характере из всего того времени, что мы провели вместе. Ее удивило, что я наблюдал за ней, и она сказала, что не имела ни малейшего понятия об этом.       Ризли усмехается, откидываясь назад и скрещивая руки: — Дайте угадаю, она сказала это как-то... — он поднимает голос в попытке повторить более высокий женский тон. — "Не думала, что ты из таких!" — он препинает раздражюще высокий, ритмичный тон хихиканьем (или попыткой в оное). Ухмыляясь, он возвращается к своему низкому голосу. — Как-то так? — Могу ли я поинтересоваться, как вы узнали почти точную формулировку? — Это, эм, как бы сказать... просто новейший сленг. — И под "таким" она имела в виду...?       Сиджвин смеется, отходя в сторону от шкафа и принося еще один подозрительный стакан. — Основываясь на том, что я знаю о людях, похоже, она сказала это смущенным, флиртующим тоном, Месье.       Невиллет на мгновение не знает, что сказать. Он делает некоторые выводы из этого открытия. Раз, его наблюдение за ней застало ее врасплох и, возможно, порадовало ее.       И два, она... флиртовала? С ним? Что ему делать с этой информацией? — Я думаю, у него короткое замыкание. Смешок. — О боже, у него уши горят. Прокашлявшись в перчатку, Невиллет поднимается со своего сиденья. — Я понял. Ризли ухмыляется. — Вы поняли? — Похоже, я задержал вас обоих на слишком долго. Мне пора уходить, — Невиллет уходит — наполовину желая отправиться прямо в комфортные стены своего офиса подумать, наполовину желая незамедлительно повидаться с Фуриной — но, будто осознавая свое смущение, распрямляет свою мантию и кивает. — Спасибо вам, вам обоим. — Без проблем, Месье, — говорит Ризли и машет. —Уверен, что вам нужно многое обдумать.       Невиллет игнорирует это утверждение и закрывает дверь. Его уши все еще теплые. ***       Его расследование приостанавливается на следующие несколько дней, ведь Дворец все еще разбирался с проблемами, принесенными потопом. Каждый подписанный и отложенный в сторону отчет помогает держать его разум в узде и успокаивает его опасения. Хотя взгляд на его расписание вновь их возвращает.       Следующими Невиллет планирует спросить о своем положении Клоринду и Навию, считая их подходящими источниками женской точки зрения. Особенно удобно, что этим днем им нужно было доложить по поводу недавнего дела; По большей части Клоринде, Спина ди Росула Навии помогает со сбором информации.       Он прибирается на своем столе, когда раздается стук в дверь. — Войдите, — говорит он.       Входит Клоринда, недалеко за ней заходит Навия, держащая в руках серебряные тарелки с макаронами масляного и персикового цветов. Последняя занимает место на диване, пока Клоринда протягивает ему письменную копию отчета.       Он принимает бумаги с кивком и благодарностью и, перебирая их, говорит: — Вы считаете, что мы с Фуриной — семья?       В следующую секунду Невиллет осознает, что, возможно, ему не следовало спрашивать это настолько внезапно.       С макароном на полпути ко рту Навия моргает со своего места: — А?       Лицо Клоринды безмятежно, но любой, кто ее знает, увидит ее слегка поднятые брови. — Что вы имеете в виду?       Невиллет вздыхает и наклоняется вперед. Аккуратно откладывая бумаги в сторону, он оборачивается к ним лицом. В мыслях порхает несколько разных способов выразить свои беспокойства, но ни один из них не раскрывает самую суть вопроса. Фурина волнуется о том, как другие воспринимают наши отношения. Возможно, я веду себя как опекающий отец. Она своя собственная мать... Ничего не подходит. Укладывая локти на стол, он встречается взглядом с Клориндой. — До моего сведения дошло, что некоторые люди могут подумать, что Фурина — моя дочь, и ее это сильно взволновало. — Нет, я сомневаюсь, что кто-либо так подумает. От ее резкого ответа Невиллет изгибает бровь. Навия смеется. — Если говорить о семейных отношениях, то, скорее всего, самым уместным ответом будут супружеские отношения. Он замирает. — Это значит, что вы с Ле— Мисс Фуриной больше похожи на мужа и жену. Да, Клоринда? — Да, — девушка кивает, ее губы растянуты в маленькой улыбке. — Могу ли я поинтересоваться, что привело к этому?       Невиллет секунду тянет с ответом — или чуть больше секунды, если говорить честно — предположение о "муже и жене" все еще звенит в голове. Благо две девушки терпеливы, и единственный звук в комнате — звон тарелки, когда Навия опускает ее на стол. Он упирается губами в сжатый кулак, взгляд его направлен в угол стола. — Я навестил Фурину на прошлой неделе, и она озвучила свои... опасения, сказав, что боится, что наши отношения могут показаться другим такими. Навия наклоняет голову, подпирая пальцами подбородок: — Но с чего людям так думать? Вы всегда были близки; это, можно сказать, первое, что узнают Фонтейнцы детьми— Он этого не знал. —но это точно не семейные отношения, — в ее голову приходит мысль, заставляя ее воспрянуть, и она говорит. — На самом деле, иногда вы напоминаете некоторых встречавшихся мне женатых пар тем, как вы защищаете ее репутацию от таблоидов, несмотря на то, что вы иногда сами указываете ей на то, что она ведет себя слишком драматично. Я видела это в суде; будто смотришь на пререкания парочек, — она хихикает, в блаженном неведении о том, как ее слова хватают аккуратно возведенную рациональность, поражая ее до самой основы. Женатые пары. Родители? Он, муж Фурины...? Клоринда наклоняет голову. — Не говоря уже о том, что у вас был собственный приватный аквабус. Это популярная тема для обсуждения в кругах сплетен внутри Фонтейна. — Я... понял, — отвечает он за неимением более красноречивой реакции.       Но Клоринда, складывая руки, выглядит только более довольной. Она поднимает взгляд на витражные окна, будто наблюдая за танцем освещенной золотом пыли в тиши комнаты. То есть в тиши, кроме тиканья часов и приглушенных вздохов Навии. Она закрывает глаза. — Зная Фурину, возможно, она думает об этом слишком усердно... слишком глубоко. Настолько, чтобы довести себя волнениями. Она вздохнула: — Возможно, поэтому и вы волнуетесь.       Невиллет меняет положение на сидении, губы его изогнуты в мягкой, ласковой улыбке. — Это правда. — Возможно, корень проблемы в чем-то другом, Месье. Чем-то невысказанном, — ее взгляд прижимает его, и, хоть он оттенен весельем, Невиллет знает, что она тоже волнуется. Она тоже подруга Фурины, в конце концов. Он внимает ее словам, и его брови хмурятся: — Что вы имеете в виду?       Ее взгляд смягчается, ее губы покидает беззвучный выдох. — Возможно, она хочет услышать, что думаете вы. — Я? — Если разрешите добавить, Месье, — говорит Навия, и он с Клориндой поворачиваются к ней, — люди всегда будут говорить разное, и из-за того, что каждый человек разный, контролировать мысли всех почти невозможно. Поэтому, — она улыбается, — я считаю, что в конце концов мнения людей о ваших отношениях не важны. Что важно — сами люди в отношениях.       Невиллет моргает. Клоринда кивает и наклоняет голову в сторону Навии: — Все так, как она сказала.       Смыкая пальцы, Невиллет наклоняется вперед. Он переваривает слова Навии, разбирая их на кусочки. Действительно, контролирование человеческих мнений может оказаться бесполезной тратой усилий. Он веками воочию наблюдал, как вскипают мнения, а упрямые убеждения стимулируют эмоции. Иногда это перерастает в злобную какофонию насмешек и презрения, а иногда в прекрасную гармонию блистательных сильных сторон человечества, стойкости и надежды, большую часть которых он научился понимать спустя года.       Похоже, то, что делает людей людьми, будет для него бесконечной темой исследований. Сейчас для него это не важно.       Если то, как он видит Фурину — это все, что ей нужно знать, чтобы положить конец данным раздумьям, то, честно говоря, это самое простое, что он когда-либо делал. — Я никогда не считал Фурину кем-то ниже меня. Она всегда была мне равной.       Клоринда снова выдыхает, ее губы изогнуты в улыбке, и Навия хихикает. — Лучше скажите ей это напрямую, Месье, — говорит последняя, размахивая в воздухе макароном цвета масла. Невиллет улыбается. — Так и сделаю. Спасибо вам.       На этом их разговор переходит к делам, по которым изначально здесь были Навия и Клоринда. Атмосфера остаётся лёгкой, и Невиллет принимает макарон, пока его мысли идут своим чередом. ***       Когда Невиллет в следующий раз видит Фурину, он, вооруженный букетом Радужных Роз (Лини и Путешественник настаивали на этом), стоит у ее двери с плавающими в голове аргументами, готовыми опровергнуть клевету об "отношениях отца и дочери", пока она идёт в его сторону. Он улыбается, слова готовы на кончике языка, и он направляется— Он прекращает свои шаги. Мешки под ее глазами ещё более заметны, чем в прошлый раз. Ему почти страшно спросить, не приходил ли к ней этот сон снова. Нет, он знает, что приходил. Это ясно ему по тому, как Фурина содрогается, замечая его перед своим домом. — Невиллет...       Фурина сжимает в руках маленькую сумку и, когда она останавливается перед ним, протягивает руку вовнутрь. Она достает... какую-то диаграмму. Нет, это... семейное древо. Их семейное древо. И на всех ветках... они. Как это работает? Это абсолютно сбивает его с толку. — Это...? — Я сделала графическое представление всех утверждений, что помню, — она ухмыляется, но эта ухмылка выглядит болезненной, и безрадостно хихикает. — Ты — мой сын, мой брат, мой кузен, мой дядя, мой дедушка и мой отец.       Невиллет почти скорбит о том, что был готов только к одному из этих предположений. Непостижимых предположений, к тому же. Он знает, что люди креативны, безгранично креативны, но это... слишком диковинно. Для него.       Облака превращаются в разводы серого, и когда прохладный ветерок подметает волосы Фурины, она выпрямляется. — Извини... Я не хотела— Погоди, эти цветы—? — ее плечи опускаются, и она вздыхает, выступая вперёд, чтобы взять его за руку. Диаграмма мнется в ее руках. — Давай зайдём. Я устала и проголодалась.       Невиллет концентрируется на ощущении ее ладони в своей, делая его якорем, удерживающим его в реальности, пока он повелевает небесам успокоить ливень. Он пришел сюда подготовленным, он не может пасть. ***       Чувствуя, как Фурина погружается в мысли, Невиллет возвращается к наблюдению за ней, молча следуя за ней на кухню. Ее сумка и древо в беспорядке лежат на диване.       Она резко останавливается рядом с кухонным столом и разворачивается. — Так вот, Невиллет, — говорит она повышенным тоном, который, как известно Невиллету, она использует, когда нервничает. Это заставляет его нахмуриться, — что это за букет?       Она пытается не обращать внимания на главное, и Невиллет позволяет ей: — Это Радужные Розы. — Я вижу. Он кивает. Настенные часы тикают. — ...Хорошо, так почему розы? — Их... — Слова переплетаются друг с другом, когда он отдает букет, — Их порекомендовали Путешественник и Лини.       Ее бровь поднимается и она нежно берет букет. — Хм.       Молчание, кажется, растягивается, пока Невиллет стоит перед ней.       Фурина вздыхает, но в этот раз с нежностью. С небольшой улыбкой на губах она укладывает букет на кофейный столик. Она проводит пальцем по лепестками. Задержав на ней взгляд, Невиллет вспоминает слова Путешественника: "Похоже эти цветы означают страсть и романтические встречи. Они могут помочь развеять ее опасения."       Эти слова были сказаны с ноткой усталости, но разум Невиллета зацепился только за сам их смысл.       Последние несколько дней он провел все свое свободное время в раздумьях об их с Фуриной отношениях и о подходящих словах для их описания. Хоть он и не располагает должным описанием всех своих мыслей на этот счёт, Путешественник помог ему осознать одну важную их часть.       Форма любви, одинаково самоотверженная и эгоистичная, что связывает их словно клятва произнесенная без слов, окутала многовековую связь между ними. Ему далеко до того, чтобы называться опытным в этом, но, по его мнению, больше ничего не подходит. "Уважение" ощущается слишком простым; "благодарность и долг" — слишком слабо; "дружбе" чего-то не хватает. Как бы он не старался отыскать первый побег этой странной любви, он не может, во имя всего святого, вспомнить ее начало.       Она просто... есть. Он знает, что она всегда была, пульсируя вместе с его искренним обожанием и уважением к девушке, что стояла подле него, пока он медленно изучал себя и других. Фурина щелкает пальцами перед его глазами. — Эй, ты витаешь в облаках, — говорит она, поджав губы. Он хмыкает, и слова вырываются наружу: — Фурина, я не твой отец. Она замирает с приоткрытым ртом. — Что. — Я не твой сын, твой брат, твой дядя, твой деду— — Хорошо, хорошо, я поняла! — Фурина машет руками между ним, смущенная и покрасневшая. — Боже, когда слышишь эти вещи от тебя, они звучат все более нелепо. — Они правда нелепы.       Она хихикает. Негромко, застенчиво, словно она ещё не может выгнать эти бессмысленные сны из своего очнувшегося разума. — Спасибо, Невиллет, — говорит она негромко. Затем она хлопает. — В любом случае, я тут подумала, как насчёт попробовать этот новый рецепт торта, который я вчера нашла?       Он не думает, что они решили проблему, но позволяет ей снова привести себя на кухню. Слова остаются на кончике языка, сдерживаемые только очевидными попытками Фурины разрядить обстановку. Он смешивает яйца и влажные ингредиенты, пока она готовит сухие.       Несмотря на свои усилия, Фурина все ещё явно обеспокоена. Невиллет наблюдает за складкой меж ее бровей, за тем, как ее губы подрагивают, когда она затихает в перерывах между речами. Он даже замечает изменения в ритме ее движений. Но до того, как он может что-то сказать, Фурина подаёт голос: — Эй, — начинает она, — я знаю, что ты не... согласен со всей этой чепухой, но... — ее рука замирает, она сжимает губы. Сито цокает о миску, пока в другой руке она держит пакет с мукой, — ты когда-нибудь раньше видел во мне... ну, своего опекуна? Или сестру? Или, Архонты упасите, свою мать? Ему не нужно раздумывать над ответом. — Нет. Ты ничего из этого. Ты... Ты Фурина, — он хочет, чтобы она поняла. — Ты и Фокалорс были и будете одним и тем же. И ты для меня — единственное, что оставалось неизменным все эти года.       Он пытается не думать о том, следующие десятилетия не будут такими же. Взгляд Фурины смягчается, и она опускает голову, поднимая пакет с мукой над сито. Уже начав, он не останавливается: — Хотя у тебя бывают моменты озорства, я никогда не видел в тебе кого-то ниже, чем та, кто ты есть: трудолюбивая, любопытная, сильная девушка, заслуживающая любовь людей, которых она поклялась защищать. Столкнувшись с ним взглядом, Фурина замирает, будто лишившись дара речи. — Фурина, мука—       На сито приземляется слишком много муки, большая часть которой падает на стол. Белое пылевое облако поглощает пространство между ними, заставляя их закашлятся. Когда они, отмахиваясь от пыли, отходят от стола, звенящий смех Фурины нарушает какую бы то ни было эмоцию, витавшую в тишине.       Невиллет замирает, смотря на нее, и его губы растягиваются в улыбке. Плевать на белый порошок на ее голубом фартуке и лице; она прекрасна. — О Боже, — получается выдавить у нее между приступами хихиканья, — ты, глупенький дракон. — Глупенький? — говорит он, изгибая бровь, но все ещё улыбаясь.       Она качает головой, смех успокаивается и становится вздохом. Положив руки на стол, не обращая внимания на муку, она наклоняется вперёд: — А что, если люди любят 'Гидро Архонта'...? А не меня предполагает он продолжение ее мысли. Невиллет тоже наклоняется вперёд: — Прошу извинить, если перехожу какие-либо границы, но... — он ищет в асимметричных глазах ее полное внимание и когда находит, продолжает, — ты всегда была счастливее всего, когда занималась тем, что любишь. Я хоть и не знаю людей достаточно хорошо, но верю, что в твоей страсти к искусству и человеческим историям можно лучше всего уловить отголоски настоящей тебя. Ее глаза искрятся нежным светом. — Люди любят тебя, Фурина. И он, конечно же, один из этих людей. Всегда будет. — Ну серьезно, ты... — вздыхает она. В этот в ее улыбке нет той тяжести, что он видел в ней раньше, нет той нерешительности, что стягивала ее щеки. — Хорошо, постараюсь это запомнить... Спасибо.       Она берет тряпку и губку, которые лежат рядом с раковиной, и отдает их ему. Невиллет берет их, и в его голове всплывает ещё одна мысль. Когда она отворачивается, чтобы переложить миски на часть стола, на которой нет муки, он— — И ещё, по поводу того, о чем ты волновалась до этого, мне сказали, что единственные применимые к нам семейные отношения — отношения мужа и жены. Миска ударяется о столешницу. — Ты—! Да как ты можешь говорить подобное с таким спокойным лицом?!