Часть 7

С учетом того, что рассказали встречавшие Сашку, такси, вызванное сейчас, приедет одному богу известно когда. Даже привычных бомбил, которых, вроде, и гоняли, но те не изгонялись, было незаметно, кажется, весь транспорт, везущий в Москву, разъехался, а привозящий из Москвы, гусиным шагом пытался пробраться к аэропорту. Машина по приложению обещала прибыть через полчаса. Стоило зайти в здание, но осталась стоять, продолжала вспоминать, хотя, учитывая русло, по которому текли воспоминания, ни к чему хорошему они притечь не могли. Поток жизни становился все быстрее, тащил по себе людские судьбы. Из-за сдвинувшихся на вечер занятий волей-неволей намного больше общались мать ученицы и ее преподаватель. Правда, приходить на классы Ариадна теперь отказывалась, чем удивляла Николая, но радовала Еву. Ребенок даже не скрывал, как ей нравится, что родительницы появляется только после урока. Довольная сбегала переодеваться, а мужчина и женщина оставались один на один и разговаривали, больше, конечно, о Еве, но сколько-то и о его отце, которому, увы, кажется, если и становилось лучше, то исключительно для того, чтобы вселить робкие надежды в семью и снова ударить с большей силой. Первая операция прошла успешно. Отца выписали на реабилитацию домой. Николая носился между классами и домом, но, кажется, потихоньку оживал. И только все стабилизировалось, как-то утряслось, планировалась подготовка к протезированию, как проблемы начались со второй ногой. Снова операция, снова восстановление. Уже дольше и медленнее. В глазах, жестах, даже манере вести уроки ощущалась растерянность и напряжение педагога. Одежда стала еще более обдергаистой, волосы еще более всклокоченными. А сам мужчина словно мельчал, терялся под грузом невыносимых проблем. — Может, вам нанять сиделку отцу или помощника?— предложила Ариадна, когда один класс выходил из зала, второй заходил, а она заглянула, чтобы убедиться, что все хотя бы сносно, увидела — разве что сносно. — Нет, не надо,— потряс головой.- Мы справляемся. Сейчас труднее. У Ани репетиции к премьере, нас до вечера только двое. — Аня?— не поняла женщина. — Жена моя, Анна Годинская, она танцует в «Большом»,— чуть поежился,— в кордебалете, но работы сейчас много. И сын больше на мне, так что, замотался. Кормить, поить, уроки уж не проверяю, сил нет орать на него. — Ты умеешь орать?— Ариадна рассмеялась, будто удивившись. — И даже матом,— едва улыбнулся Коля.— Но это же не выход. Срыв всего лишь. Сейчас срывает часто. Поднял глаза и неожиданно поделился: — Я иногда хочу, чтобы все закончилось. Папа умер. Ненавижу себя! Спрятал лицо в руках, желая отгородиться и от собственных слов, и от боли, которая была рядом. Ариадна обняла растерянного мужчину просто в знак товарищеской поддержки, в надежде придать ему хоть сколько то сил,погладила по голове, как бывало с дочерью или измучившимися учениками. — Не надо!— мужчина дернулся, отодвигаясь.— Не надо меня жалеть! Я справлюсь! Ясно?! — Ясно,— кивнула, давая отстраниться.— Если хочешь, бери сына с собой, тут хоть столовая, не надо готовить и следить, чтобы ел нормально. — Неудобно. Он уже взрослый,— отмахнулся от предложения.— Сам может поставить кастрюлю на печку и разогреть обед. Аня вечером обычно готовит. — Хочется тебе как-то помочь,— искренне призналась усталому человеку. — Как тут поможешь?!— вздохнул.— Все нормально у нас… ну, или будет. Нормально не было. И не стало. Еще через четыре месяца Николай пришел на работу в костюме, впервые аккуратно причесанный и отглаженный. Случайно попал на глаза Ариадне, та удивилась, ведь знала, что в доме у него горе, папы все-таки не стало. Сегодня похороны. Зачем бы ему быть на работе? — Николай Сергеевич,— окликнула через холл и позвала за собой в кабинет. — Ты почему не на похоронах?— в лоб спросила товарища. — Я отведу один класс, потом поеду, у нас только в три. Зачем дома сидеть?— олос был глухой, вымотанный, да и сам Коля, словно не держался за землю душой и телом, а аморфно скользил между молекулами воздуха.— Не могу я там! женщины рыдают. Папина жена пьет капли. Все что-то суетятся. Не могу! И обругать его хотелось за малодушие и побег от горя, и снова обнять, хоть он и вырывался, и пожалеть, и выгнать назад к семье. — Я не понимаю, как это — его больше нет?— вскинул безнадежные светлые глаза на блондинку.— Ариадна, как это, когда нет папы больше? — Я тоже не понимаю,— за прошедшее со смерти отца время так и не смирилась с тем, что он ушел. — Я же ему все мог рассказать. Никому не мог, а ему — всегда. Когда в больнице с коленом лежал, долго никому не говорил, что дело амба. Что не будет больше ни танцев, ничего. Всем говорил, что надо верить до конца. А папе,я сказал. И он знал. И про все знал… про каждую проблему. Нас было двое. Всегда только двое. Еще даже, когда мама была... Сидел на стуле в кабинете, тер лицо, запустил в волосы пальцы и остановился, не растрепал привычно. — Он даже про тебя знал,— тихо сообщил Коля. — В смысле?— не поняла Ариадна. И вопрос его вернул в реальность, до этого, похоже, Николай разговаривал с самим собой, а тут уставился на женщину, как на видение, которого быть не должно. — Не имеет значения,— собрался, напрягся. Встал со стула, направляясь к выходу: — Я отведу утренний класс, а потом жена заберет, и поедем на похороны и панихиду. В тот день, впервые за долгое время пришла на его занятие. Побаивалась, честно говоря, видя состояние сотрудника, не сорвется ли внезапно, но Коля был на уроке почти нормальным, подшучивал. Только белоснежная рубашка и строгие брюки, да снова аккуратно зачесанные волосы диссонировали с привычной атмосферой. По окончании класса со всеми простился, отпустил, проводил до дверей и плотно закрыл их, не давая выйти Ариадне: — Не надо так беспокоиться,— тихо проговорил мужчина.— Я не в самой лучшей форме, но работу свою делать буду нормально. — Я и не беспокоюсь,— соврала Серебрякова. — Тогда и не надо приходить из-за того, что случилось,— упрямо повторил преподаватель. — Я время от времени появляюсь у всех в классах. Ты не исключение!— поскольку в помещении они были одни, то никакого официоза не соблюдалось. — Мне не нравится, когда меня жалеют! Ясно?!— проговорил зло.— Я сепсис пережил, я конец карьеры пережил! Я все могу пережить! И это тоже! — А если на моем месте будет кто-то из детей, ему тоже достанется эта истерика?— холодно поинтересовалась начальница.— Николай Сергеевич, официально уведомляю вас: вы не в форме, пока не придете, на классах у вас будет наблюдатель. Мне скандалы с родителями и детьми не нужны! Может, и несколько пережала руководящей властью, но что-то мешало поверить, что все в порядке с Николаем. Какая-то едва ощутимая перемена внутри. Он был похож на слишком сильно натянутую струну инструмента, того и гляди что-нибудь ударит и оборвет. Собеседник сорвал со спинки стула, стоящего в углу класса пиджак и резко двинулся из помещения. Дернул дверь, которая непременно саданула бы в стену, не придержи ее Ариадна, так же резко развернулся и прошипел: — Ариадна Александровна, в кураторе, чтобы дойти до выхода, я точно не нуждаюсь! Нуждался или нет, но следовала в несокльких мтерах за спиной, пока не вышел за двери школы. И даже там не оставила. Толкнула пластиковые створки внутренних дверей, потом тяжелый металл внешней. Увидела, как Коля быстрым шагом движется к автомобилю, возле которого стоит темноволосая, тонкая женщина, пожалуй, не ниже ростом, чем сам Николай. По тому, как по-хозяйски брюнетка провела по виску, заправляя выбившуюся прядь из прически мужчины, поняла, что заочно познакомилась с женой. Оценила — красивая женщина. Видно, что все еще профессионально работает в балете. Как и все представительницы прекрасного пола тут же на глаз попыталась прикинуть возраст. Выходило, плюс-минус ровесницы они с Серебряковой. И скорее в минус для Ариадны, то есть в плюс, то есть балерина моложе. И ей бы уже тогда удивиться, что это молодость чужой жены так расстроила, тем более настолько незначительная, но не заметила. Есть чувства, втекающие медленно, долго прячущиеся, непонимаемые. И когда выходят на поверхность, сопротивляться им невозможно. Даже если сильно стараться. Вернулась на работу, в легкой задумчивости доделывать текущие дела. Уходила за днем в вечер, на стук в кабинет отреагировала привычным — войдите”. В кабинет просочилась Ева, у которой сегодня не было занятия с Николаем. Покрутилась и уселась на стул, где утром горевал Коля. — Что, заняться нечем?— улыбнулась мать. — Мам, я вот думаю,— ей совсем немного оставалось до десяти лет, так что она не только теперь думала, но и считала возможным высказываться веско и однозначно,— не пора ли мне уже присоединиться к общей группе? — Это тебя так прижучило без занятия что ли?— улыбнулась мать,не отрывая глаз от экрана с договором, в который пыталась вникнуть.— Уроки сделай, домашнюю! Займи себя чем-нибудь и скука пройдет. — Это, само собой, важно,— не стала спорить Евка,— а то вот группам заменили педагога, а я осталась на бобах! Но дело не только в этом. Ева Владимировна, вероятно, не первый день репетировала аргументы своего предложения. — Гораздо важнее, что у меня получается только растяжка, классы с Николаем… Сергеевичем. А у остальных уже есть и современный танец, и исторический! — В твоей возрастной категории у всех — классический танец, гимнастика, больше даже в какой-нибудь Вагановке не дают! — Не морочь мне голову, мам!— возмутилась девочка.— Я же не про детей! Я про свою группу. — Твоя группа на два года старше тебя, во-первых. А во-вторых, у них нет проблем со здоровьем!— отрезала мать.— Не хватает только оказаться в реанимации после общей программы! Ева спрыгнула со стула, топнула ногой и раскричалась: — Я не инвалид! Я смогу! — Нет!— прервала надвигающуюся сцену мать.— Николай Сергеевич завтра вернется к работе, продолжай свои занятия. Я тебе не разрешу пойти в основную группу, тем более в ту, где занималась. Да и отстала ты сильно. Честно говоря, Ариадна даже и не думала когда-то вернуть Еву серьезно в профессию танцора. Пусть занимается для здоровья, потом выучится на хореографа. Хорошая профессия. А в балете с ее сердцем делать нечего. Там и с нормальным сердцем загоняются. — Я хочу попробовать!— настаивал ребенок, загибая длинную стопу под себя. Вот ведь жалость! Ева была создана для балета. Вся генетика Дадиани воплотилась в его дочери, чтобы превратить ее в прекрасную балерину. Глупость, мелочь, невнимательность матери. И дорога, которая должна была бы стать прямой и очевидной, закрыта. — Мне жаль, Ев, но… Договорить женщина не успела, дочь взвилась темным злым смерчем: — Не смей меня жалеть! Ясно?! Вы все жалеете и никто не помогает! Все говорите — брось! Коля понимает, он говорит, надо пробовать! Вдруг получится! Коля понимает! Дочь расплакалась и не давала себя обнять, утешить, дергая плечами, не подпуская, вышедшую из-за стола Ариадну. Женщина же пыталась успокоить разбушевавшуюся спорщицу, одновременно накаляясь злобой на идиота-Николая, внушившего Еве бог знает какие мысли. Да кто он такой, вообще, чтобы решать, что ее ребенку можно и нельзя? Его взяли лекарством от хандры! А он ведет себя, будто доверили воспитание примы-балерины!