Часть 32

Если бы не было той сладости сентября, если бы не было грустной нежности октября, если бы не было первой горечи ноября и полной, насыщенной, безысходной горечи декабря, разве бы она выдержала все, что происходило вокруг? Держалась за воспоминания о любви и добрую руку Коли. А потом только за воспоминания. И шла вперед, толком и не понимая, дойдет ли, дойдут ли?! Дошли, взяли новую высоту. И кажется, теперь уже окончательно обошли на повороте Дадиани. Снег прекратился полностью, воздух звенел набирающим силу морозом. Вокруг была призрачная тишина, если не поворачивать голову к дверям вокзала, то можно подумать,что других людей просто нет. Такое чистое ощущение безлюдья у Ариадны всегда появлялось на Колиной даче. Место будто прятало их от всех, кому были должны, кому были важны, кому были избыточно интересны. — Стой!— Коля задержал ее на тропинке ведущей к дому.— Просто стой! Зашел за спину женщины, держащей в руках букет цветов. Вынул первую шпильку из волос. — Носи их чаще распущенными. Для меня,— медленно, бережно высвобождал пряди, давая локонам падать на плечи и спину. Стояла, закрыв глаза, ощущала его пальцы, слушала касания, аккуратные, но при этом уверенные. Тяжелая “шишка” на затылке превращалась в завесу, прячущую лопатки и лицо, когда голова склонилась к цветам. — Иногда с тебя хочется писать картины,— вздохнул мужчина.— Хорошо, что никто не пишет, только я буду знать, какая ты бываешь! Провел по рукам, остановившись на локтях. Опустил ладони на бедра, прижался сзади. — Я бы в тебя влюбился, если бы имел на это право,- отвел волосы от лица за спину и поцеловал куда-то под ухо.— Влюбляться нельзя, буду просто любить. От слов легко вздрагивала, но молчала, отдавая шею поцелуям. Жестокие комплименты, наверное, самые непредсказуемо-западающие в душу. Теперь будет всегда знать, что он ее любит. Или, когда все закончится, что любил. Не просто хотел, вожделел, занимался сексом, но любил. Прозрачное небо сентября сумеречнело, не было видно уже ничего, кроме контуров природы. Кусты и деревья более темными пятнами проступали на небесном красно-лиловом, поднимающемся в черно-синее полотне умирающего заката. Мужские руки прижимали низ живота, губы блуждали по коже и ткани блузы. Молчание, дыхание ветра, дыхание любовника, все более частое и возбужденное, собственное, сдерживаемое, а от того прерывистое, то полностью замирающее, то врывающееся резким, глубоким вздохом. — Ох!— большая рука, накрывающая лобок и прижимающая через юбку бедра плотно к паху стоящего за спиной. Когда оторвал от земли, прижал как ребенка и понес в дом, даже не испугалась, настолько в его руках было спокойно и уютно. Смутно подумалось, что цветы бы надо в воду поставить, но букет остался на полу, там же, где вся одежда. Ее, Николая. — Моя ведьма,— прошептал, целуя подножье груди, пока пальцы сжимали живот и опускались вниз. Она что-то бормотала в ответ на тихие слова в кожу, а больше прикосновения, искала опору, хватаясь за плечи, путаясь в волосах, подавалась бедрами навстречу ищущим пальцам, а после губам. Танцевала под ним первобытно и безумно. Восхищалась поцелуями в улыбку, полуболезненую от наслаждения проникновения тела в тело. В поисках высшего удовольствия вдвоем, как ни странно, всегда много одиночества, где второй чаще объект наслаждения, чем субъект, лишь изредка удается танцевать партию в дуэте, не разделяясь и так же, неделимо, прийти к финалу. Если бы Ариадне было позволено любить того, с кем сентябрьским сумраком дошла до вершины, любила бы до конца дней. Но ей разрешалось максимум — влюбиться. Горячо, больно, временно. И помнить постоянно о временности. Наверное, оттого и покатилась слезинка по щеке, которую Коля нечаянно стер, лаская лицо. — Ты плачешь?— удивился мужчина. — Это от счастья,— положила свою руку на укравшую ее слезы ладонь. Вы верите в то, что влюбленность можно спрятать? Ариадна верила, пока Антон не выстрелил в лоб, чуть ли не посреди совещания о судьбах мира, точнее о планировании филиалов, которые обещали по гранту. — Дело, вообще, не мое, конечно,— сказал друг,— но если тебе интересно, могу рассказать, как сделать так, чтобы твой герой остался с тобой, а не с верной женой. — Ты о чем?— нет, правда не поняла в первую секунду, уж очень контрастным был переход от географии к литературе, то есть от размышлений — Питер или Новгород к любовной лирике или драме. — Колька, конечно, меня убьет, если вдруг узнает, так что с твоей стороны будет здорово никогда с ним не делиться нашим разговором, но…— друг почесал нос, потом потер щеку.— Так что это запретная информация. — Так, может, промолчать?— разумно порекомендовала Ариадна. — Может, и промолчать. Молчал же я до этого,— кивнул Антон,— но раньше мне казалось, что у тебя так — увлечение на фоне одиночества, а сейчас что-то кажется, что дело на серьез пошло, да? — Нет,— слишком поспешно, поэтому было понятно, что врет. — Значит, лишнего наговорю, так и быть,— не стал выжимать правду товарищ. В общем так, Ариш. Колька от своей Аньки, понятно не уйдет… просто так — точно не уйдет. Она его разве что не с того света вытащила. — Самоотверженная, конечно, девочка, тем более в ее-то возрасте, да взяться за такой непростой гуж,— Антон снял очки и потер глаза.— И, конечно, она заслуживает всего самого лучшего. — Ну, что заслуживает, то и имеет,— было неприятно вслух отдавать посторонней Аньке своего человека. — Ты, на мой взгляд, тоже вполне имеешь право на то, чего хочешь,— продолжил Антон. — Видимо, и имею,— еще одна болезненная правда. — Ну, если вдруг ты хочешь больше, чем имеешь,— пояснил коллега,— вот тебе аморальный, но правильный совет: роди ему. — Кому?!— нет, с урока литературы вот так сразу в анатомию — это надо постараться. — Кольке. Роди ему!— настойчиво повторил Антон. — Тош, у меня уже был один опыт рождения женатому в надежде на развод,— напомнила другу.— Тогда меня оправдывало то, что и сама была дурой молодой, и Дадиани тоже подливал масла в этот огонек надежды. Николай ведет себя ответственнее, глупых бесед не заводит, бережет мое здоровье и свою бездетность на стороне. Мы все обсудили на берегу. — Вообще, он тоже, ясное дело, дурак, был бы умный, с тобой бы не связался,- усмехнулся Тоша.— Ариш, как на духу! Роди ему, он улетит из брака в тот же день, когда узнает, что ты ждешь ребенка. Он очень хочет еще детей, а Анька рожать больше не будет. — Почему?— первая мысль, конечно, о здоровье. — Не хочет она больше детей. Первый, ну, вроде так было положено, но больше — ни-ни. Карьера и так не особенно яркая, а еще один декрет, можно сразу на пенсию. Аня хочет танцевать. Желательно не в кардебалете,— покачал головой Антон. — На что ты меня подбиваешь, Тош?— прямо спросила собеседника.— На обман, тайные интриги и принуждение к выбору? — Иногда принудить — не грех,тем более, когда он только и ждет, чтобы принудили,— улыбнулся Антон.— Ты пойми, я нормально к его Ане. Она хорошая женщина. И семья у них нормальная. Только оба какие-то, по обязанности. Она когда-то решила, что в ответе за того, кого приручила, а он, что она его за муки полюбила,а он ее за отношение к ним. Мне кажется, все это не похоже на хорошую жизнь. — Вроде никто не жалуется,— хотелось отодвинуть от себя разговор, чужую историю, чужие проблемы, близость победы, полученную неправедным путем. — А ты бы хотела, чтобы жаловался? Когда? После постельных радостей?— Тоша убежал взглядом, сознавая, что залез, куда не следует. — Откуда тебе знать про какие-то радости постельные?— напряглась. — Физиономия у тебя, красивая, стала больно довольная,— и неприлично заржал.— Я даже завидую другу юности. — Пошляк,— скривилась Серебрякова. — Есть немного, старею,— кивнул директор. — Так вот, пошляк, ответ мой будет такой: один внебрачный ребенок у меня есть. Второй раз этот аркан на собственную шею я не надену! Не говоря уж о том, что мне и без этого грехов на совести хватает. — Он же не Дадиани!— возмутился за товарища Тошка. — Хочется надеяться. К слову о Дадиани,— перевала тему.— Что-то нашел? Это было прямым пожеланием сменить тему и Тоша согласился: — Я не уверен, но, может быть, нашел. Или придумал. — Выкладывай!— положила руки под подбородок Ариадна. — Значит так,— начал партнер,— не знаю уж, расстроит тебя или обрадует эта информация, но у твоего Владимира Эдуардовича новая большая любовь. — Счастья ему и ей тоже,— отмахнулась от информации. — Ты не поняла. Это не женщина. Это политика,— улыбнулся друг. — В президенты что ли метит?— хихикнула Серебрякова. — Вот уж не скажу,— качнул головой мужчина,— но в последнее время стали часто видеть Дадиани в окружении тех людей, которые лоббируют свои интересы в разных сферах в России. А сам он, поговаривают, посещает встречи, ну, такие, как некоторые лидеры оппозиции. И если все это правда, то и ты, и Ева нужны ему для красивой картинки счастливой и успешной семьи. Талантливая дочь, успешная жена, сложная дорога к счастью, большая любовь великого артиста и мецената, и друга всех козявочек. — Зачем ему это?— не поняла женщина. — Ну, а почему нет? У него есть все, кроме возможности войти в элиты. Он хочет быть элитой мирового масштаба. — Разве это хоть у кого-то из таких получилось?— недоверчиво покачала головой.— Дадиани не идиот, да и шкуру свою любит больше всего на свете. — Так и те, кто его обрабатывают, думается, не дураки. Найдут волшебную струнку, на которой сыграть. Как думаешь?— смотрели друг другу в глаза, понимая, что, если надуманное Антоном правда, то прессовать их будут со страшной силой.— Хочешь добрый совет? Блондинка медленно кивнула: — Беременей от Кольки, выходи за него замуж и выпрыгивай из этого балагана. Иначе, думаю, никого не пожалеют. — Они и сейчас никого не пожалеют, Тош, если ты прав,— нервно перегнула пальцы.- Если ты прав. то мы под колпаком. И не выберемся из-под него, кажется. Живыми — точно. Картина стала вполне прозрачной. И сказочные фантазии о новых детях и приемных детях тоже вписались. Все вписалось, кроме одного — жить в золотой клетке под дулами наставленных на тебя автоматов дружественно улыбающихся людей с одной стороны и враждебно оскаленных — с другой, не всем такое, знаете ли, по нутру. — Но я могу ошибаться. Пока это больше придумки, чем правда. — С учетом внезапно свалившегося на нас счастья в виде гранта твои придумки становятся довольно правдоподобными,— цокнула языком. — Что мы предпринимаем по этому поводу?— уточнил Антон. — Пока ничего. Живем. Работаем. Пробуем не попадаться в ловушки. Наверное, так. Что мы пока что можем сделать?— вздохнула.— Только не подавать вида, что понимаем, куда все катиться.