Глава 11. Гербарий.

Её нашли на рассвете, там, где каменистые отроги холмов встречались с первыми чахлыми соснами. Бледное лицо в пыли, тонкие руки раскинуты, пальцы вцепились в жёсткую траву. Без сознания. Дыхание — поверхностное, нитевидное. Но живая. Это произошло через час после того, как патруль махаматры, действуя по ультраточным координатам Сайно, взял в кольцо небольшой овражек в двух километрах к северо-востоку. Энцо не сопротивлялся. Он сидел на камне, спиной к скале, и курил самокрутку из сушёного клевера. Когда его окружили, он лишь тяжело поднял глаза, полные усталой, циничной покорности судьбе, которая его всё-тацаки догнала. — Время вышло, — просто сказал он, прежде чем ему скрутили руки. Его привели в Авидью отдельно, через задние тропы. Лиру несли на импровизированных носилках из плащей. Тигнари, встретивший их на пороге с лицом, посеревшим от бессонной ночи и стыда, лишь молча кивнул, его лисьи уши прижались к голове в немом ужасе. Он наклонился над ней, его длинные, чуткие пальцы нашли пульс на шее, проверили зрачки. — Шок, глубокое истощение, возможно, токсическое воздействие чего-то… — пробормотал он, уже неся её внутрь. — Она сама что-то приняла. Чтобы не чувствовать. Или чтобы… забыть. Коллеи, увидев её, издала тихий, сдавленный звук, как раненый зверёк, и замерла, вцепившись в косяк двери. Итэр стоял рядом, его обычно спокойное лицо было искажено холодной, немой яростью, направленной внутрь, на самого себя. Сайно наблюдал за этой сценой несколько секунд. Его собственное лицо было маской из полированного гранита. Ни тени облегчения от того, что её нашли. Только тяжесть, навалившаяся после того, как краткий всплеск адреналина от погони угас. — Стабилизируй её, — сказал он Тигнари, и его голос звучал чужим, механическим. — Я буду в штабной камере. Никого не впускать. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, в сторону небольшого каменного блока, что служил матрам в Авидье временным опорным пунктом. В нём была всего одна пригодная для содержания под стражей комната. Туда уже вводили Энцо.

***

Тесное помещение, вырубленное в основании скалы. Воздух холодный, пахнет сыростью, пылью и потом. Единственный свет — от кристальной лампы на столе, он выхватывает из мрака грубые каменные стены, стол, два стула. Энцо в наручниках, прикован цепью к массивному железному кольцу в полу. Он выглядел избитым — при задержании он всё-таки попытался рвануть в последний, отчаянный рывок, получил удар древком алебарды по ногам. Но сломленным он не выглядел. Сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок тусклыми, налитыми усталой яростью глазами. В них читалось циничное принятие: игра сделана, ставки проиграны. Дверь открылась бесшумно. Вошёл Сайно. Он не торопился. Снял свой тёмный плащ, бережно повесил на единственный крюк у двери, будто готовился к длительной, кропотливой работе. Поправил манжеты. Каждое движение было экономичным, точным, лишённым суеты. Он был центром тяжести этого холодного каменного ящика. Сайно сел напротив, положил на стол тонкую папку из чёрного картона и свой личный, окованный металлом блокнот. Он не начинал сразу. Просто смотрел. Его рубиновый взгляд скользил по лицу Энцо, по синяку на скуле, по ссадине на шее, по рукам, сложенным на коленях. Это был не допрос. Это было вскрытие ещё живого образца. — Энцо, — наконец произнёс Сайно. Его голос был ровным, без интонации, как голос секретаря, зачитывающего погоду. — Или то имя, под которым ты значишься в реестрах подозрительных лиц Фонтейна. Формальности излишни. Ты пойман. Твоё дело — закрыто. — Он сделал микроскопическую паузу, давая словам осесть, как осадок. — Теперь — информация. Её качество, полнота и, что важнее, проверяемость определят твой финал. Энцо медленно перевёл на него взгляд. Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — О, генерал. Прямолинейно. Мне нравится, — его голос был хриплым от напряжения и, возможно, от дыма той самой самокрутки. — Я тоже был прямолинеен. Просили сделать гнилую, чёрную работу — сделал. Почти. — Почти — это ключевая, жирная помарка в твоём, в целом, аккуратном досье, — парировал Сайно, ни на йоту не меняя выражения. — Ты профессионал. Ошибок не допускал. Пятнадцать лет чистой, пусть и грязной, работы. До неё. Энцо усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Он смотрел куда-то в стену над плечом Сайно, в прошлое. — Потому что её нельзя было просто убить, генерал. Её нужно было стереть. Чтобы даже память костей не осталась, чтобы тень от её тела не падала на землю. Я думал, стёр. Переломал всё, что можно было сломать при падении. Оказалось, она… живучее. Или вам повезло больше. — Мотивы. Идентификация нанимателя, — Сайно не позволил увести разговор в сторону. — Клиент, — Энцо пожимал плечами, браслеты звякали тупым, безнадёжным звуком, — пожелал остаться в тени. Что неудивительно. Платил щедро, через подставных, через цепочки, которые вели в никуда. Но дело… дело было даже не столько в деньгах в конце. Дело было в… очищении. Её нужно было убрать как опасный образец. Как пробирку с чумой. Сайно записал в блокнот два слова: «Очищение. Образец». Его почерк был чёток и безличен. — Конкретизируй термин «образец». Энцо наклонился вперёд, насколько позволяла цепь. Звенья напряглись, звякнули. Его голос стал тише, интимнее, и в этой интимности сквозило гадливое, почти профессиональное восхищение. — Ты её защищаешь, да? Видишь в ней хрупкий цветок, побитый бурей. Жертву обстоятельств. Милую травницу с дырой в памяти. — Он тихо, беззвучно хихикнул. — Это её лучший спектакль. Шедевр. Её главное оружие — не клинок, не арбалет и даже не яд в перстне. А иллюзия. Она могла годами, месяцами, неделями создавать образ: кого угодно. Наивной ученицы, влюблённой в старшего коллегу. Доверчивой торговки, готовой отдать последнее за похвалу. Глупышки, которая верит в сказки. А под этой маской… там, генерал, пустота. Или, будем точнее, идеально отлаженный механизм для извлечения выгоды. Механизм без совести. Без страха. Сайно не дрогнул. Но где-то в глубине его рубиновых зрачков, в микроскопическом сужении век, промелькнула трещина. Не сомнения — но ледяного, сфокусированного интереса. Он видел, как Энцо говорит. Не со злобой, а с ужасающим знанием дела. — Ты описываешь высокофункционального социопата. Интересно, но не отвечает на основной вопрос: почему ликвидация, а не, скажем, контролируемое использование или изоляция? — Потому что она перешла черту, — Энцо выдохнул, и в его голосе впервые прозвучала усталость не от погони, а от тяжести знания. — Черту, за которую даже нам, грязным работникам, заходить страшно. Она не просто воровала секреты или шантажировала. Она коллекционировала людей. Не их богатства — их слабости. Самые потаённые, самые унизительные. Аллергия на безобидную пряность, о которой не знает даже жена. Тайный страх высоты, маскируемый показной бравадой. Постыдная, детская привязанность к определённой мелодии или запаху. У неё был… гербарий. Целый гербарий человеческих уязвимостей. Аккуратно собранных, засушенных, систематизированных. И она этим торговала. Продавала одним — изящные, неуловимые ключики к уничтожению других. Не через взрыв или нож. Через обострение болезни. Через спровоцированный приступ. Через яд, подмешанный в лекарство от астмы. Аллерген, вплетённый в нить дорогого шарфа для любовницы. Она знала травы не как целитель — как архитектор несчастных случаев. Впервые за весь допрос Сайно сделал ощутимую паузу. Его перо, бывшее до этого продолжением руки, замерло над бумагой. Он поднял глаза и встретился взглядом с Энцо. В комнате стало тихо настолько, что слышалось шипение кристалла в лампе. — Доказательства, — потребовал он, и в его голосе была уже не просто констатация, а холодное, острое лезвие. Энцо кивнул на тонкую папку на столе. — Там, наверное, уже лежит опись, составленная твоими матрами? У неё есть тайник в Порт-Ормосе. Там найдут её настоящий дневник. Не сентиментальный. Бухгалтерский. С левой стороны страницы — имена, титулы, их недуги, их близкие, их распорядок. С правой — латинские названия растений, их химические формулы, летальные и сублетальные дозы, способы доставки. И отдельная колонка — прибыль. Моральной там нет, генерал. Только мора. — Почему её не судили? — спросил он, и его голос стал ещё ровнее, почти бесцветным, что было страшнее любого крика. — Почему предпочли внезаконную казнь через падение с обрыва? Академия и матры имеют процедуры для самых опасных преступников. Энцо откинулся на спинку стула, и в его позе была настоящая, глубокая усталость. — Потому что её клиентами были те, кто обычно и сидит на судейских креслах, или те, кто шепчет им на ухо. Один неосторожный шаг с её стороны, одна попытка шантажа — и цепочка могла потянуться вверх, к самым… респектабельным фасадам. Её решили ликвидировать тихо. Как инфицированный зуб. Вырвать и сжечь. Мне поручили вырвать. А она… она узнала. Она почувствовала сдвиг в «экосистеме», как она сама это называла. И решила сыграть ва-банк. Украла не деньги — досье. Целый чемоданчик таких вот… «гербариев». Самые сочные, самые опасные экземпляры. И исчезла. Моя задача была найти и чемоданчик, и её. Чемоданчик я нашёл пустым. Она всё сожгла, понимаешь? Сожгла дотла. Но не раньше, чем скопировала самое ценное. И использовала это знание против нас же. Против меня. В последнюю нашу встречу. Он замолчал, его взгляд уплыл в воспоминание о том лесе, о той бледной, казалось бы, беспомощной фигурке, которая обернулась хищницей. — Она пригрозила мне не оружием. Аллергией моей младшей сестры. Её расписанием в школе-интернате. Она помнила всё. До мелочей. И она знала, какой выбор я сделаю. Она всегда знала, какой выбор сделают люди. Это и есть её истинное лицо. Не та испуганная, трепещущая девчонка, что дрожит в хижине дозорного. А кукловод, для которого все вокруг — марионетки из плоти, крови и… растительных алкалоидов. То, что она сейчас делает с вами… это её любимая игра. Она втирается в доверие, становится нужной, незаменимой, милой… а потом находит нужные точки давления. И вы все падаете, как подкошенные маки, даже не понимая, что вас уже отравили ядом собственной к ней симпатии. Тишина, наступившая после его слов, была густой, тяжёлой, как смола. Она заполнила каменный ящик, давила на барабанные перепонки. Сайно медленно закрыл папку. Он не смотрел больше на Энцо. Он смотрел на стену, но видел, вероятно, иное: Лиру, склонившуюся над стулом с травами, её сосредоточенный профиль. Лиру, слушающую болтовню Коллеи с той самой, чуть отстранённой полуулыбкой. Лиру, сжимающую в белых пальцах подаренный им свисток… Или каждый этот взгляд, каждый жест, каждая гримаса страха были рассчитаны? Сайно встал. Движение было плавным, но в нём ощущалась стальная пружина, готовая сорваться. Его голос, когда он заговорил, был низким, обтекаемым опасностью, как лезвие, ещё спрятанное в ножнах. — Твои показания будут проверены. До последней запятой, до последней травинки в описи. Если это окажется попыткой мести уличённого преступника или тонко сплетённой дезинформацией… — Проверяйте, — прервал его Энцо, и впервые за весь допрос он смотрел прямо в рубиновые глаза Сайно, не отводя взгляда. В его глазах не было вызова. Была жуткая, почти пророческая уверенность. — И когда вы докопаетесь до сути… вам станет не по себе. Не за себя. За них. За то, во что она может превратить этого честного, как дерево, Тигнари. Этого наивного, ищущего родню путешественника. И вас, генерал. Она найдёт вашу слабость. Она уже ищет её. И когда найдёт… она не захочет вас убивать. Ей это скучно. Ей интереснее вас использовать. Сделать своим инструментом. Это её природа. Она не злая. Зло — это эмоция. У неё её нет. Она — пустая. Чёрный ящик. Сайно повернулся и сделал шаг к двери. Его спина была прямой, плечи — развёрнутыми. Шаги отдавались чёткими, безжалостными ударами по каменному полу. Энцо вдруг крикнул ему вслед, и его голос, сорвавшийся на хрип, ударился о стены камеры: — Спроси её! Спроси её про Лунный Лотос! Не как про редкий цветок для эликсиров! Спроси, сколько нужно капель его эссенции, чтобы самый бдительный стражник уснул мёртвым сном ровно на четыре часа! Не на три, не на пять — на четыре! Она знает! Она высчитывала! Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, заглушив последний, отчаянный вопль. Сайно остановился в пустом, холодном коридоре. Свет здесь был тусклым. Он сжимал папку так, что тонкий картон грозился сломаться, а костяшки его пальцев побелели, как мрамор. Он стоял неподвижно, слушая тишину. Потом медленно вынул свой блокнот. Открыл на чистой странице. Его перо зависло на мгновение. Он вывел не отчётную фразу, не пометку для расследования. Он написал одно слово, нажимая так, что бумага едва не порвалась. Потом обвёл его несколько раз — круг, ещё круг, ещё, — будто пытаясь заключить в клетку, изолировать, как опасный патоген: «ЛИРА» А под ним, уже более неровным, менее контролируемым почерком, вопрос, обращённый к самому себе: «Кто под маской?» И самый главный, самый страшный вопрос, который он пока не решался сформулировать даже в безмолвном пространстве собственного разума, уже висел в воздухе, отравляя его холодной, медленной пылью сомнения: «И когда, в какой именно рассчитанный миг, эта маска наконец упадёт?» Он захлопнул блокнот. Звук был громким в тишине коридора. Он сделал глубокий вдох, выровнял плечи и направился обратно к хижине Тигнари. Туда, где в полумраке, под действием сильнодействующих седативов, спала девушка. Девушка с лицом жертвы и призрачным, чудовищным гербарием вместо души. И он нёс с собой этот призрак. И сомнение. И папку, которая вдруг стала весить как целый мир.