Blind see

Каждая часть тела, его элемент, будь это родинка или опавшая ресница - хранитель воспоминаний, что не будет утерян в ушедших ранее годах, что пролетают перед глазами с необычайной скоростью. Особой памятью славятся шрамы. Егор помнит каждый рубец на своем теле о которых ему только было известно. Мелкие ожоги, старые раны, отверстия от пулевых ранений. Все это оставляет теплое чувство тревоги от событий прошлого, и каждое воспоминание оседает в мыслях ранее развеянным пеплом. Стоит лишь вновь забыться, как ветер в голове вновь начинает свое движение, словно обнажая тело перед ледяной пустотой, а внутри будто тысячи точек холода незаметно вырастая во вьюгу, и уже мчится снежная пыль за изгородью сознания, а с этим бедствием остатки пыли от костра продолжают свой кочевный образ жизни в попытке вернуться в привычный строй. Это состояние обычно настигает его ближе к вечеру в момент, когда мужчина вынужден сменить парадный наряд на спальные одеяния, готовясь ко сну, когда это позволяет мирная повседневность в свободное от работы время. Зеркальная дверца шкафа отражает обнаженное тело. И вот взгляд падает на ногу в районе колена на которой так и останется метка каждый раз словно желая напомнить о случившейся аварии по вине их старого знакомого, черт бы побрал этого Элайджу. Поднимаясь выше видно отметину в области грудной клетки, появлению которой помогли не упокоенные души той семейки. Папаша все таки у них был отменный. Парочка белых полос на плечах, редкая череда ожогов ближе к локтю руки, что лишь не более чем мелкие последствия после падений, возгораний и потасовок. Джон другой. Джон хочет забыть каждый рубец. Голубые глаза жмурят до тех пор пока перед ними не появятся цветные круги, что отдают характерную пульсацию. Они не вызывают приятное чувство ностальгии от былых времен проведенных в местах чрезвычайной опасности. Лишь один взгляд в сторону зеркала душевой кабины и совесть давит. Каждая белая полоса словно очищает острым серебряным ножом. Медленно срезая тонкую кожу, причиняя дикую боль, обнажая мягкое и нежное нутро, иногда слизывая выступившие алые капли, не давая стечь вниз по лезвию. И острая часть ножа не раз успела успешно выполнить свою функцию итог которой скрывается под теплыми рукавами белого свитера. Первая и единственная причина ненависти к каждому ранению на теле - это то, что основную массу он создал собственноручно. Выбелившие рубцы поочередно стелятся по линии запястья. Словно каждая из них была алым мазком масла по холсту и цвет с годами просто выцвел уступая место бледным чертам ранее насыщенного и яркого контраста краски с полотном. Только вот искусных художников поблизости нет и Лили мы в счет не возьмем. Она не в силах была бы рисовать такое зверство, но пейзажист с нее просто отличный. Вся в брата, Егор не менее талантлив. Плоскость для рисунка - чужая рука, а инструмент мастера - лезвие в поглощенных тремором пальцах. Только мастеру его картины не по душе, ох, как они требовательны к своей работе "Это страшно" "Я не хочу смотреть" " Я хочу разбить каждое зеркало в этом доме" "Выкалите мне глаза" Белые полосы никогда не сойдут с светлой кожи, он давно смог усвоить этот урок. Он понимал, что ему остаётся жить с этим как бы не хотелось соскаблить их ножом. Понимал, что его белый свитер все так же сохранит на себе бардовые пятна, что темнота всегда была его другом и жить на ощупь не так и плохо. Главное жить и не видеть свое уродство. Только вот очки ему будут больше не нужны. Все таки тем кто лешил себя глаз это совсем не надо. Но жаль не иметь при себе способность стирать память, наверное, Егору было совсем не весело обнаружить то как он с великим упоением заливает свои очи белезной. Наверное, в надежде отмыть, прозреть, оценить все чистым взглядом *** Джон надеется, что завтра не настанет. Сейчас он слишком подвержен влиянию мыслей, и теория о растущей энтропии вспыхивает неестественным красновато-фиолетовым пламенем, какое обычно испускают дорогие зажигалки, выполненные на "молодежно-современный" лад, видимо, чтобы придать товару слишком напускную личину исключительности, однако подобные приемы лишь выдавали потоковость. "Это" загорелось где-то ближе к миндалинам, поглощая беспламенным пыланием, выращающим неоново-газо неестественность, остальные участки нейронных пучков. Встающее солнце больше не было близко к своему "астрологически-биологическому" образу, больше напоминая "постыло-окаменевшый" огромный шар, если судить по создаваемым при созерцании ощкщентем, и, вместе с тем, что привычно-парадоксально, огромную магмовую сферу, с максимально возможной скоростью испепеляющую себя и все вокруг холодным космическим горением - не поэтическая страсть, но точное научное зрелище. Выглядело постапокалиптично. Не будет романтичного (хоть и очень клишированного) последнего заката, плавно проливающего эферемерный алеющий кровавый багрянец на мир в его последние моменты. Ничего не будет. Тело Джона тоже пылало с вулканической настойчивостью, извергая жар вовне. Глаза болят. Но было все равно отчего-то болезнно холодно. Наверное, тело остывает. Лоб и затылок ощущались мокрыми. На переносице и ушах все ещё осталось фантомное ощущение собственных очков которые ему больше не будут нужны. Наконец-то. Дополнительный холод и капли воды возникают с чужих рук, который судорожно шарят по его лицу, немного приподнимаются веки заглядывая в более никогда не зрячии очи, бледно голубого цвета. До ушей доносится словно сквозь толщу воды, в которую точно опустили колокол иначе он не может объяснить почему при каждом, не аккуратно громком тембре мужского голоса рядом в голове звенит. Линч волнуется. Ладно, вероятнее всего ему страшно от того, что он являлся свидетелем того как его лучший друг собственноручно приносит себе вред. Почему ему страшно? Почему Линч так громко переживает? Когда же он помолчит.. Почему он не отнесётся к этому более спокойно, черт его возьми? — Ты спятивший! Ты просто неадекватный, приятель, ты понимаешь это?! Хватит молчать, черт возьми, не веди себя как овощ, ты все же живой! - следующие следует не слово, а звонкий удар кожи о кожу, жар на щеке, расцветающие красное пятно на ней же, которое видят только зелёные глаза. Джон так ничего и не сказал. На приезд скорой помощи, на передвижение на коляске предназначенной для людей с ограниченными возможностями, на мирное тиканье часов в больничной палате, на тяжесть бинтов в аккурат вокруг его головы. — И что мне теперь с тобой делать? Ты видишь..видел вообще свои руки?! Я не всесильный чтобы тебе, взрослому человеку, пытаться найти оправдание на то чтобы тебя не упекли в заведение для душевно больных! Боже, я не представляю почему..а Лук..- — Я так люблю темноту, Линч.