.

— Что? Слезь с меня! Дракон, окончательно сморенный затянувшейся дорогой, только фыркнул в ответ, подгребая Мидорию под горячий бок, да так и уснул. Мидория подёргался для приличия, ссадил ладонь о жёсткую чешую (хватило одного робкого удара), и попытался оценить масштабы бедствия. Было ли ему холодно? Нет. Откуда бы дракон не извлекал пламя, горячий, он весь был как печка. Хотел ли он после закончившегося раньше времени нервного похода оказаться в собственной постели? Определённо, да. Но и на соломе он мог выспаться: плотный зимний плащ берёг его от сухих прутьев. Был ли он голоден? Также без сомнений, но он не стал бы будить маму в такой час, гремя посудой. По всему выходило, что стоило смириться и остаться спать здесь. В конце концов, если бы дракон хотел Мидорию слопать, то сделал бы это ещё в заснеженной долине, а не обнимал теперь, как тряпичную куклу. *** месяцем ранее — Я готов! Всемогущий, пожалуйста! Яги вздохнул и устало провёл ладонями по лицу. Его юный воспитанник был ровно настолько же безумным, как он сам в его возрасте, но вдвое тоньше и в полтора раза ниже. Ничего удивительного, что отпускать Мидорию на подвиги не хотелось. Мидория родился едва ли не под конец затянувшейся зимы, неспешную весну переживал ребёнком, и толком не знал холода, который вернулся в долину незадолго до его шестнадцатилетия. Позволять Мидории одному уходить в заснеженные леса не хотелось тем более. Однако Яги не просто так пользовался уважением деревни — в своё время он совершил не один подвиг, одолел не одну мистическую тварь, так что хотя бы насчёт одного мог не волноваться: почти все они впадали в спячку до наступления первых заморозков. А значит, юный Мидория не мог бы в своём походе столкнуться ни с чем крупнее и опаснее отощавшего варга. Сельчан тревожили доходившие из отдалённых деревень новости о ледяных и огненных драконах, но Яги, самолично заключивший с драконами перемирие практически ценой собственной жизни, был спокоен: ледяные драконы жили слишком далеко к северу, огненные не знали снегов. Наверняка просто дети приняли за дракона обыкновенную огненную саламандру или кристальную ящерицу, рассыпающую ледяные искры. Ослабевшие в голодный сезона варги — и те были страшней. Но всё же по плечу юному Мидории. Для него это значило так много — совершить свой первый подвиг. Отправиться в первое приключение без наставника. Стать героем. И если о титуле героя узнали бы все, то подспудное и более серьёзное желание Мидории, конечно, не знал никто, кроме самого Всемогущего, взявшего его в ученики с одним обещанием. Передать ему свой сакральный дар, когда он окрепнет достаточно. Взвесив все за и против, он наконец убрал ладони от лица. Ужасно хотелось подстраховать, пойти с ним, попросить кого-то проследить, но если он и научился на своих ошибках, так это тому, что должен верить в других людей. Других героев, пусть даже таких юных. — Хорошо. Собирайся, отправишься через неделю. Улыбкой юного Мидории можно было осветить всю деревню, а это Всемогущий в герое считал самой важной чертой. *** Были вещи, которые Мидория мог бы предугадать. Которые были естественными, следовали изо всех рассказов, но так и не легли ему в голову правильно. Например, он хорошо представлял себе подвиги. Он не представлял, как одиноко, холодно и пусто бывает между ними. На пути к ним. Как ночь сжимается до крошечного круга света у костра, а за его пределами — только неизведанное, пугающее не тем, что может там таиться. Тем, что там может ничего не быть. Не то чтобы Мидория был душой компании, но оказалось, что одиночество в шумной и живой деревне и одиночество посреди бескрайнего ничего — абсолютно разные вещи. Сперва он шёл уверенно, потом боялся, что сбился с пути. Доставал колдовской компас — подарок Всемогущего — оставлял зарубки на деревьях. Ставил отметки на карте, выписанной на пергаменте и надёжно спрятанной в кожух. Он никогда не боялся не вернуться из-за того, что подвиг завершится поражением — от противника. Оказалось, что ему страшно не выдержать натиска природы. Очередная ночь кончилась для него слишком рано, он плохо спал в этом походе. Будь с ним хотя бы лошадь — было бы легче. Но для лошади требовалось взять намного больше припасов, да и копыта по такому снегу не могли пройти. Мидория в кои-то веки радовался тому, как легко был сложён — толстый наст держал его вместе со всем скарбом, если только в солнечный день корка не таяла. Тогда приходилось держаться ближе к опушке, искать места похолоднее. Ужасно обидно было избегать солнца. К концу второй недели Мидория думал, что хлебнул неудач как следует, так и не наткнувшись ни на одну возможность совершить подвиг, но очередной день подготовил ему сюрприз. У него оставалось не так много времени на продвижение вперёд, после чего оставалось только повернуть назад, чтобы успеть домой. Припасов было достаточно — его путь пролегал среди деревень, охота спасала, но через месяц после выхода его обещали пойти искать, а этого он допустить никак не мог. С самого утра погода хмурилась, но не так, как обычно в зимние дни — светло-серое небо, ровный матовый свет. Нет, облака были тяжёлыми, свинцовыми, будто перед грозой, невозможной в это время года. Мидория не помнил таких дней из детства, но понимал: сегодня будет буря, будет метель. И всё же отсиживаться он не мог. Нельзя было возвращаться из похода без подвига. Так что он упрямо пошёл дальше, всё ещё держась недалеко от леса, чтобы успеть укрыться под хвойными ветвями. Как оказалось, к шторму подготовиться невозможно. Он был на середине изъезженной тропы, когда ледяное крошево впилось в щёки, ветер немилосердно взвыл, бросил горсти снега в глаза. Мидория отошёл слишком далеко от последней стоянки, чтобы возвращаться, и до того, как поднялся ветер, он видел поворот тропы к опушке. Его всегда учили идти вперёд. Добрых полчаса он пробирался через вьюгу, не чувствуя ни лица, ни рук. Полы плаща раздувало ветром, он пробирался глубоко под одежду, выстужал последнее тепло. Мидория не планировал сдаваться, но ему показалось, что сдаться решили его тело, его разум — когда он между всполохами ледяных искр увидел впереди едва заметный огонёк. Другой герой? Потерявшийся житель низин? Надежда? Мидория знал, что лучше идти равномерно и медленно, чем выложиться полностью и замёрзнуть без сил на середине, но не мог поделать с собой ровным счётом ничего. Он припустил вперёд, пробираясь через снег. И приблизившись, он знал, точно знал, что должен остановиться. Но что ему оставалось? На дороге лежал, свернувшись внушительным клубком, дракон. Мидория понимал, что это был дракон — он видел достаточно набросков Всемогущего, — но этот был… странным. Наполовину красный, наполовину белый, ровно вдоль туловища, с одной стороны ледяные наросты словно обломок короны обрамляли его голову, с другой лёд зеркалила тонкая алая кожа нежных ушей. Мидория плохо представлял себе размеры драконов, но этот, кажется, был не очень взрослым — слишком гладкой была чешуя, как кора молодого дерева. У взрослых драконов была крупнее и толще — он видел их среди вещей Всемогущего, иные из них можно было использовать в качестве щита. Странный половинчатый дракон не открывал глаз, дышал тяжело и надсадно. Мидория обнажил меч и подошёл ближе. Снег слепил его, но чем дольше он смотрел, тем больше видел, тем больше замечал: как искры сыплются с когтей, красная кожа парѝт, а всполохи скользят между чешуек на каждом выдохе. Дракон не просто был жив, он мог бы согреть половину долины, ну или по крайней мере, себя — это точно. Но он просто замерзал на пустой дороге в долине, красный бок заносило снегом. Мидория почувствовал себя круглым дураком, но всё равно ударил мечом о лёгкие литые накладки на бёдрах, как будто этот звук мог быть громче вьюги. И всё же драконий слух, описанный в книгах и легендах, не подвёл: ящер открыл один глаз — тот, что был на белой стороне, и узкий зрачок замер напротив Мидории. Мгновение — и зрачок закатился, и Мидория явно ощутил, что это не было жестом бессилия. Дракон будто сказал ему: «Ты серьёзно?» И вперился взглядом в его меч. Дракон не двигался, даже не поднял головы, так что Мидория подошёл ближе, очень близко, смертельно близко, если бы просил совета кого угодно более разумного. Но он чувствовал, как горячее дыхание дракона заставляет лёд на его поножах плавиться и стекать тёплыми каплями к сапогам, а сам дракон всё ещё не пытался его растерзать. Внимательный взгляд следил за ним — утомлённый, высушенный, но по-прежнему живой. Согласно всем легендам сейчас для Мидории наступил идеальный момент подвига — обессиленная тварь лежала перед ним, бери и бей, но… Но он просто спрятал меч. Все тяготы похода, долгие годы подготовки — всё пошло прахом без капли сомнений, потому что он… не мог. Не был способен убить беззащитное существо, даже если оно было размером больше коровы и могло одним плевком его уничтожить. Даже если Мидория ошибался — он не мог. Он подошёл вплотную. Увидев, что он убрал меч, дракон закрыл глаз и тяжело вздохнул — его дыхание обожгло Мидории ступни. То ли неподвижность дракона, то ли собственное безумие подстрекнули его — он поднял ладонь и коснулся красного бока. Дракон немедленно взревел и ударил хвостом, но не сдвинулся с места, только поднял голову, уставившись на руку на своём боку. Мидория посмотрел прямо ему в глаза — в оба открытых глаза, серый и голубой. Дракон медленно моргнул и опустил голову, теперь внимательно наблюдая за ним. Из всего, что Мидория знал (и снег не мешал это увидеть) дракон был в полном порядке. Он был достаточно упитан, лапы не сломаны, он просто… хотел сдаться? Мидория быстро сбросил ножны, подчиняясь неясному порыву, в глубокий снег отправились последние припасы — и кинулся ощупывать дракона. Тот смотрел на него из снега внимательно, но совершенно не удивлённо. Даже когда Мидория ладонями накрыл плотную шкуру на животе, ниже покрытой тонкой чешуёй груди — тот не вздрогнул, только снова вздохнул, и из левой его ноздри вырвалось облачко дыма, немедленно смешавшееся со снегом. Он не был ранен, но отчего-то не давал внутреннему огню выйти. Мидория на пробу провёл ногтями, и дракон снова выдохнул дым — сетка искр вспыхнула напротив его левого лёгкого. «Чёрт. Чёрт...» — подумал Мидория. Вслух же спросил: — Ты ранен? Ты болеешь? — Дракон смотрел почти насмешливо и, конечно, ничего не ответил. — Почему ты ничего не сделаешь? Ты умираешь! Если бы я мог отвести тебя в деревню… — Дракон фыркнул, и впервые его разноцветные глаза показались Мидории злыми. Разглядеть он не успел — дракон отвернулся. Но он не дёрнулся, хотя мог просто раздавить Мидорию, перекатившись всем своим весом. Мидория вздохнул, поглаживая тёплое брюхо заледеневшими пальцами. Их свело от холода так, что он не был уверен, что не обдирал ногтями нежную кожу. Зубы стучали нещадно, и его откровенно трясло под ледяным ветром. Дракон укрывал его от метели не хуже еловых ветвей, но этого было недостаточно — ни для одного из них. Он с отчаянием сказал: — Почему ты не используешь огонь? Он ведь твой. Это твоя сила. Дракон снова зарычал, поднялся на ноги, заглянул ему в глаза, и на секунду Мидории показалось, что сейчас тот просто откусит ему голову, но дракон выглядел… растерянным. Будто он только что знал ответ на вопрос Мидории, но вдруг забыл. Он неповоротливо обернулся и сделал глубокий вдох. Мидория едва успел закрыться руками — больше от света, чем огня. Дракон выжег себе подобие снежной лужи посреди тропы и шумно, прерывисто вздохнул. Лёд на его белом ухе растаял, обнажая точно такую нежную кожу, как была на красном. Мидория осторожно выглянул из-за скрещенных рук и с удивлением обнаружил, что дракон внимательно смотрит на него, снова ложась. Но в этот раз он лёг почти призывно — так лошади в деревне опускались перед детьми, которых было слишком трудно усадить на их спины. И Мидория, вновь подчинившись порыву, забыв о брошенных ножнах и сумках, подошёл ближе. Огромные крылья взмыли вверх и снова опустились, как если бы дракон убрал их, чтобы на него было легче взобраться. И Мидория сделал это. Неловко и неуклюже он влез на спину дракона, который каким-то чудом всё ещё его не скинул. Вместо этого огромный ящер вновь фыркнул и взмахнул разноцветными крыльями, чуть выше основания которых Мидория сел, от неожиданности обняв дракона за шею. Но всё равно онемел от удивления, когда земля внизу исчезла. Он чувствовал бёдрами сильные взмахи крыльев, замёрзшие пальцы скользили по чешуе, но спина дракона была достаточно широкой, чтобы не свалиться в первый момент, а руки Мидории — достаточно сильными, чтобы удержаться и дальше. Лёд в воздухе колол лицо, жалил глаза, но небо будто стало светлей. Или они — выше. Шея дракона была узкой, но не слишком длинной, так что Мидория почти инстинктивно ухватил его за уши и тут же отпустил. Дракон покосился на него на лету и качнул головой, будто разрешая, и Мидория робко вернул ладони обратно. Он начинал… ну, не понимать. Но пока что каждый его риск в этом безумном приключении оправдывался. И он толкнул крылья ушей, как если бы направлял дракона на землю — и тот послушался, ухнул в снег, взлетевшей тысячей немедленно раставяших брызг, отряхнулся и тихо рыкнул, утаптывая тропу под собой. Мидория едва не соскользнул с его спины — помогли только каменное спокойствие и желание попасть домой. Он достал из-за пазухи компас и очень серьёзно сказал слишком разумному ящеру: — Возьми немного правее. *** В деревню они прилетели поздней ночью, дракон в перерывах освещал компас своим огнём. Мидория слышал, как урчало у того в животе, но всё же дракон не пытался его съесть, и Мидория справедливо считал, что тоже мог потерпеть и не жаловаться на долгий путь. Пешком они бы возвращались почти две недели, так что ругаться он мог только на себя, и то за брошенные на тропе вещи. Он распахнул двери большого амбара — коровы испуганно заревели и сбились в угол, — когда он впустил дракона. Тот посмотрел на них без интереса и отряхнулся — ледяные брызги понеслись во все стороны. Мидория хотел оставить его здесь до утра на свой страх и риск, но сперва не мог придумать, как обезопасить скот, а потом… Потом не успел спастись сам. Вокруг всё ещё не было ни единой души, когда дракон сгрёб его под себя, но Мидории совсем не было страшно. *** Обычные дети тащили домой бездомных кошек и собак. В крайнем случае подбирали птиц. Совсем уникальные дети дружили с крысами. Яги стоял на пороге амбара и смотрел на своего ученика в объятиях вполне себе полноценного дракона. Он просто. Он не хотел ничего знать. *** Утро встретило Мидорию соломой в грязных волосах и неожиданным облегчением: будто дракон за ночь стал меньше в несколько раз. Мидория потёр глаза и оглушительно зевнул, а дракон отозвался очень тихим ворчанием, и Мидория ещё с полчаса лениво плыл в этой утренней неге, понимая, что он дома, что дракон жив, и все уцелели в этом приключении. А потом он открыл глаза и испуганно дёрнулся в сторону. На нём совсем без одежды лежал его на вид ровесник, с двухцветными волосами, двухцветными глазами и вполне человеческим телом. — Какого!.. — выдохнул Мидория, и мальчик сонно поморщился. Тихо пробормотал: — Отстань. — И, не открывая глаз, залез под сброшенную Мидорией во сне меховую накидку. Тот, растерянный, сидел на соломе, глядя на мерно поднимающийся и опускающийся плащ, когда его отвлёк деликатный кашель. — Драконы не очень воспитанные, не так ли, юный Мидория? *** Мидория слепо смотрел в свою тарелку с завтраком, сидя на скамье в амбаре. От разговора с мамой Всемогущий его избавил, но некому было избавить его от разговора со Всемогущим. Дракон — снова вполне полноценный — жевал своё сушёное мясо, пока Мидория просто искал слова. — Когда я отправил тебя за подвигом, я имел в виду, например, болотного шныга поймать. В крайнем случае, со шкурой медведя вернуться. В исключительном случае подстрелить серную птицу. Мидория всё ещё не разобрался со своими чувствами касательно произошедшего, но бездумно потянулся почесать дракона под подбородком. Тот оторвался от мяса и зажмурился, тонко свистя носом. Мидория потянулся второй ладонью куда-то за ухо, умилённый донельзя, и улыбнулся очарованно. Запоздало вспомнил, что Всемогущий всё ещё ждал его реакции, и рассеянно спросил: — Но зачем? *** Разговаривая с драконом, Мидория чувствовал себя гораздо более вменяемым, чем когда говорил... с ним же в человеческой форме. Особенно когда тот отвечал. Шото — так он назвался — всегда смотрел на него немного как на идиота, и если от вроде как многомудрого легендарного существа примерно этого и ожидаешь, то от своего ровесника… в общем, было непросто. — Я вот никак не пойму, — задумчиво сообщил Шото, ковыряясь рыбьей костью в зубах. — Ты вот так всё бесстрашно бросил. А если бы не получилось вдохновить меня на пламя. Там бы и замёрз? — Нет, конечно, — ответил Мидория. — Вспорол бы тебе брюхо и переждал холодную ночь в кишках. Ответный долгий взгляд не предвещал ничего хорошего. Мидория неловко пожал плечами. — Знаешь, — через паузу сказал Шото, — я ведь смог принять человеческую форму только после того, как отогрелся. В холоде я ничего не мог предпринять. На моей родине так и говорят: не дразни замёрзшего дракона. Не то чтобы Мидория мог понять смысл выражения, но намёк дошёл до него моментально. Он горестно застонал. — Прости. Я забыл совсем, что у нас… — Разное понимание юмора. Да. Это было не смешно, Изуку. — Наверное, я должен радоваться, что ты сейчас не мёрзнешь. Шото задумчиво хмыкнул вместо ответа. *** Мама Мидории с радостью приняла в доме гостя, даже узнав, что этот гость в своей настоящей форме с трудом поместился бы в любой комнате. К удивлению как Мидории, так и Яги, Шото оказался гораздо более воспитанным, чем хотел казаться при них: без особых протестов носил одежду и довольно аккуратно ел. Яги долго допытывался, откуда он такой взялся и почему отбился от семьи. Он догадывался, конечно — пусть Шото был лишь наполовину огненным, глаза у него были отцовские. Король Юга, с которым он заключил перемирие. Услышать это от самого Шото было приятно, а вот новости о матери с Севера Яги не обрадовали. Он видел жену Энджи, и тогда, много лет назад, его ничто не смутило, теперь же он беспокоился — о причинах, по которым Шото оказался один среди бури, тот пока говорить не был готов. Зато любезно согласился просмотреть его последние записи и внести исправления. Грамоту он точно знал лучше, чем юный Мидория, который теперь ещё больше напоминал Яги его самого, когда-то давно решившего вместо боя с драконом просто поговорить. *** — Я так все ваши зимние припасы съем, а зима неизвестно сколько продлится. — Ты человеком ешь столько же, сколько я. — Драконом вкуснее. Мидория с сомнением уставился на Шото. Спасение дракона от холода ему засчитали за геройский подвиг, и он всё ещё не рвался продолжать, пока они не определились, что делать с Шото. Пока Шото сам не определился. Хотя… слова про зиму немного намекали. — Что ты хочешь сказать? — Полетели поохотимся? — Мидория осёкся. Он оставил всё снаряжение в снегах, и они точно не собирались за ним возвращаться, а новый меч даже Каччан не мог ему так быстро выковать, не говоря уже о луке… Шото, с интересом наблюдавший за тем, как меняется его выражение лица, уточнил: — В смысле, ты верхом, я охочусь. Принесём в деревню пару оленей. — Уже зажаренных до хрустящей корочки, я так понимаю? Он немедленно спохватился, памятуя о том, что пристойные шутки у драконов и его народа местами отличались довольно сильно, но Шото рассмеялся и улыбнулся подозрительно похоже на оскал. — Всё верно. *** Вечером в деревне был праздник. Поначалу жители, не знавшие о подвигах Всемогущего всю правду, опасались дракона, но когда Мидория и Шото принесли свои щедрые дары, недоверие испарилось. Было очень странно видеть, как селяне радовались тому, что в деревне поселился дракон. Здесь и менее странных существ не привечали. Может, просто не умели приручать? На празднике улыбался даже Каччан. Всё налаживалось теперь, и даже если Мидорию в шутку назвали укротителем драконов — для него эта шутка значила так много. Приближала его к Всемогущему. Разговор о передаче сакрального дара был отложен на потом, но Всемогущий держал свои обещания, а Мидория? Он действительно заслужил. Прав был, прислушавшись к неясному порыву пощадить дракона, не допустил страшную ошибку. Всемогущий никогда не ударил бы такое удивительное существо первым. Вероятно, даже себя бы не стал защищать от удара. Мидория часто думал об этом, о долгих разговорах Всемогущего с Шото, которые не мог услышать, и эти размышления на самом деле порождали лишь больше вопросов. *** Ещё больше их стало утром, когда Мидория не нашёл Шото в своей комнате, зато обнаружил его в кухне у печи. В истинной форме. У Шото как будто немножко лоснились бока, чешуя мерцала в отблесках пламени. Перед ним стоял большой котёл с кашей, а мама нежно жаловалась, поглаживая его бок: — ...так хорошо кушаешь, совсем не то что Яги, тот совсем загнал себя на работе. Всё делает на благо дервни, а ведь от него никто больше не ждёт подвигов! Он на десять жизней вперёд их совершил, никто не ждёт, что он будет столько работать, а он встаёт до рассвета и вечно забывает про ужин… Шото согласно заворчал и уткнулся мордой в котёл, придерживая его одной лапой; каша блестела от жира и исчезала удивительно быстро. Ещё неделю назад от каши Шото наотрез отказывался, но Мидория не слишком удивился, что мама смогла подобрать рецепт для него. Очевидно, что там было много сала. Очень, очень много. Под Шото лежали все свободные шкуры и одеяла — он свил себе гнездо у печи, и теперь гордо лежал в нём, прижавшись другим боком к нагретой кирпичной кладке. Завидев Мидорию, он дружелюбно ударил хвостом (едва не снеся буфет). Зная о том, как сильно Шото любил поспать подольше, Мидория решил, что утром в кухню теперь лучше не заходить. *** Вернее, ему было лучше не заходить. Маме и её кашам, конечно, Шото всегда был рад. Мидория всерьёз думал о том, что обретя титул героя, он безнадёжно потерял в этом доме звание любимого сына — так самозабвенно мама возилась с Шото. Впрочем, это вполне укладывалось в их тихий роман со Всемогущим, насчёт которого Мидория талантливо и упорно делал вид, что не знает. У мамы были странные вкусы, это передалось по наследству. *** — Я так понимаю, к семье ты не собираешься. Шото лежал в человеческом обличье, завернувшись в тёплые шкуры у печи. — А зачем? Тут тепло, тут ты, есть еда и по вечерам чешут крылья. А дома отец заставляет пользоваться огнём. Мидория глупо моргнул, пока сердце ухнуло куда-то к желудку, потому что за всё время Шото сказал что-то о своей семье впервые. — Но ты ведь пользуешься огнём. Много. С тех пор как… Шото поморщился и натянул шкуру повыше, так, что над ней остались только глаза и пёстрые волосы. — Ага. Не будем об этом. Я ушёл, чтобы доказать, что и без огня можно жить… но, видимо, нельзя. Мидория засмеялся против воли и тут же смутился, но продолжил хихикать, так и не сумев сдержаться. — Ну. Стоило дождаться разгара зимы, чтобы доказать, что огонь тебе не нужен. Уф. Если бы ты хотя бы летом попытался… Шото, не меняясь в лице, плюнул в него искрами. — Это важно для меня, эй. — Я понимаю. Понимаю. — Мидория отдышался. — Сколько твоему отцу? Шкуры взволнованно зашевелились, Шото задумчиво сказал: — Лет триста. Может, триста пятьдесят. Где-то между этим. «Должно быть, он чертовски большой», — подумал Мидория. Вслух же сказал: — А драконы живут больше пятисот? — Шото неуверенно кивнул. — А тебе шестнадцать? — Ещё кивок. — Прости за цинизм, но ты всё равно проживёшь больше лет без него, чем с ним. Так что нечего на него оглядываться. К тому же твой огонь сейчас служит на благо целой деревни. Я мало знаю о твоём народе, точно меньше, чем Всемогущий, но уверен, что твой отец не может таким похвастать. Шото высунул нос из меха и осоловело моргнул, глядя прямо Мидории в глаза. Сонно пробормотал: — Наверное. Спасибо. Это было первое «спасибо», которое он сказал вслух, а не выражая свою мысль делом — подарком или помощью. И оно значило удивительно много от существа, которое изъяснялось без слов большую часть времени. Простое человеческое «спасибо». Мидорию будто изнутри согрело драконьим огнём. Он всё делал правильно. *** Всё утро на горизонте висела тёмная грозовая туча. Не из тех, что видел Мидория в своём походе, испугавшись суровой вьюги, но такая, какие он помнил с раннего детства — весенняя, густо-серая, будто бы даже мерцающая всполохами молний. Мидория стоял на крыльце и смотрел на тучу; их деревня была хорошо укреплена, у них благодаря Шото теперь хватило бы припасов лет на десять суровой зимы, но, конечно, он не мог не беспокоиться. Крепки ли их ставни? Плотно ли засмолены фундаменты? Шото, в очередной раз одевшийся в одну только шкуру, вышел на крыльцо. Снег под его ступнями моментально превратился в воду, а та поднялась паром, и он поджал пальцы ног, будто вспоминая о том, что, расслабившись, мог сжечь крыльцо. — Что думаешь? — спросил Мидория. Шото внимательно посмотрел на горизонт. — Ну. Вот знаешь же сам, я как человек гораздо меньше, чем дракон? — Мидория согласно кивнул. — Мой отец человеком больше, чем Всемогущий был в юности. Подпирал головой крышу. Наверное, летит сюда, наконец узнав, куда я пропал. Мидория побледнел и потянулся к ножнам больше по привычке; на домашней одежде их, конечно, не было. — Ты уверен? Шото покосился на него и улыбнулся странной, тонкой улыбкой. — Точно, летит. Ну, в драконьей форме особо не позадаёшь вопросов, сам знаешь. Так что, наверное, он сразу что-нибудь сожжёт. Не знаю, что первым. А потом вспорет кому-нибудь брюхо и приляжет отогреться в кишках. Да, Изуку? Мидория подавился воздухом от возмущения, наконец поняв, что Шото просто потешался всё это время. Дело усугубил Всемогущий, вышедший в это время на крыльцо. — Юный Мидория? О чём это юный Тодороки толкует? Шото уютнее завернулся в шкуры, и Мидория неодобрительно уставился на него. — Долгая история. Всемогущий вскинул брови, и Шото улыбнулся абсолютно драконьим оскалом. — Ничего. У нас долгая зима впереди. Он смеялся, и Мидория улыбнулся тоже, понимая: Шото решил остаться до весны. Точно решил. А за весной будет тёплое лето.