Веселые и яркие

      В доме царит абсолютная тишина.       Не слышно ни криков, ни смеха, ни бегающих маленьких светловолосых голов.       Драко нерешительно выходит из камина, стирая пыль с брюк, и опускает портфель на пол. — Гермиона? — зовет он жену, прислушиваясь к звукам ее пения, и его голос отражается от стен.       Обычно она пела на кухне и заканчивала ужин к тому времени, как он приходил домой. Так уж они договорились. Она уходила на работу рано утром, пока он собирал детей в школу и готовил завтрак, а она забирала их из школы и готовила ужин, пока он оставался на работе.       Это было довольно удобно.       Драко предположил, что он пришел раньше обычного: возможно, она куда-то отвела детей и подумала, что они вернутся до его прихода с работы?       Малфой прошелся по дому: свет горел, на полу валялись игрушки, на журнальном столике лежала небольшая стопка книг. Ингредиенты для ужина аккуратно разложены на столе, похоже, они будут есть спагетти — это единственное, что их дочь хотела есть в данный момент. У нее был небольшой период увлечения макаронами.       Выглянув в окно кухни, он заметил движение: маленькие фигуры яростно бегают по снегу, закутанные в толстые маггловские зимние костюмы, единственные, которые его жена разрешила надевать детям в холода. Утверждая, что несмотря на качество волшебных мантий, они кажутся слишком тонкими.       А сверху пухлые костюмы драпируют вязаные шапочки и шарфы самых разных цветов, сделанные руками их матери.       Драко видит, как Скорпиус тащит Лиру на своих старых деревянных санках, а вокруг них порхают маленькие белые хлопья. Решив, что не может больше ждать на кухне, он меняет туфли на сапоги и накидывает пальто.       Драко наматывает на шею темно-зеленый шарф, сделанный его любимой женой, а в кармане пальто лежит подходящая пара перчаток.       Солнце опускается, окрашивая небо в розовые и голубые тона, облака густые, из них сыпятся хлопья снега.       До ушей Драко доносится сладкий детский смех, и все напряжение рабочего дня словно вытекает из его тела. — Веди себя хорошо, Лира, — предупреждающим тоном произносит Гермиона. Тоном, который говорит о том, что она уже много раз делала замечание девочке.       Дочь носит старые снежные ботинки своего старшего брата, глубокого гриффиндорского красного оттенка, из-за которого она несколько дней закатывала истерики, утверждая, что никогда не будет на Гриффиндоре.       Хотя Драко находил это довольно забавным, но ее крики и вопли его не радовали. Он предложил просто купить ей новую пару ботинок, но жена не сдавалась.       Теперь Лира носила их без проблем.       Лео лежал, растянувшись на снегу, как маленький слизеринец, его крошечные ручки двигались взад-вперед, пока он делал своего ангела.       Выйдя из задней двери на крыльцо, он наконец заметил жену, сидящую на нижней ступеньке.       На ее диких кудрях сидят темно-красные наушники, она закутана в толстое пальто, а руки в варежках поглаживают огромный живот. Щеки Гермионы порозовели, а кончик носа покраснел. Губы шевелятся, и мягкий звук ее пения наконец достигает ушей Драко.       С каждым выдохом вокруг нее вздымаются маленькие белые струйки пара.       Драко стоит позади некоторое время, наслаждаясь их видом столько, сколько может. — Я никогда не слышал этой песни, мамочка, — Скорпиус кричит со двора, чуть сильнее натягивая веревку саней, пока Лира вертится в них. — Это маггловская песня, — говорит Гермиона, — на самом деле, она очень красивая, я покажу тебе как играть ее на пианино.       Лицо их сына светлеет, словно солнечный луч, падающий на свежевыпавший снег, маленькие веснушки на его щеках расплываются в улыбке.       Драко кажется, что его сердце вот-вот разорвется. — Так, так, — восклицает он, наконец привлекая внимание своей семьи, — похоже, вам тут весело! — Папочка! — дети бегут к нему, пока он спускается по лестнице к месту, где сидит Гермиона. — О боже… Скорпиус, не поможешь Лео подняться? Кажется, он застрял, — его жена смеется, глядя на то, как их младший сын извивается и бьет ногами по снегу.       Лира запрыгивает к Драко на колени, с трудом шевеля руками в костюме. — Я не могу опустить руки! — она хнычет, выпячивая нижнюю губу. — Ты сможешь опустить руки, когда окажешься дома, — Гермиона закатывает глаза, наблюдая за тем, как Скорпиус вытаскивает Лео из снега. — Мамочка! — он взволнованно зовет, — смотри, снежный ангел! — Ты замечательно справился, дорогой!       Драко помогает встать жене, так как во время беременности ей трудно передвигаться.       Позже вечером, после того как они уложат детей спать, он наберёт ей ванну, наполнит ее пеной и ароматными маслами, снимающими боль, надавит большими пальцами на поясницу, чтобы снять напряжение, которое там скапливалось.       Затем уложит ее в постель и попробует найти способ убедить ее взять отпуск на последнем месяце беременности.       А пока они затаскивают детей в дом, снимая с них слои мокрых костюмов, шарфов и варежек. Маленькие розовые носики подрагивают, а раскрасневшиеся щёчки раздуваются до невозможности, когда мама объявляет, что к ужину можно подать горячий шоколад.       Гермиона тихонько напевает свою песню, теплые слова разносятся по кухне, а Скорпиус с любопытством наблюдает за ней, сидя за стойкой.       Это, конечно, приводит к тому, что после ужина они вдвоем садятся за пианино, и Драко, склонившись над ее плечом, наблюдает, как пальцы Гермионы стучат по клавишам, а ее голос наполняет комнату музыкой. До тех пор, пока Лео не захочет присоединиться к веселью и ударить пальцами по клавишам.       И только когда Гермиона отходит назад, позволяя всем троим детям возиться с пианино, а Скорпиусу — пытаться безуспешно подпевать своим младшим брату и сестре, Драко замечает это. Как блестят ее глаза, как слегка подрагивает нижняя губа, когда она уходит в себя. Только после того, как они уложили детей в постель и Драко затащил ее в ванну, он наконец понимает, когда она признается. — Легче не становится, — шепчет она, опускаясь в воду, пока лишь ее подбородок не оказывается над поверхностью, — я говорила себе, что станет легче, что в конце концов я привыкну к этому.       Его сердце болит за нее, и он тянется к воде, чтобы взять ее за мокрую руку. — Это была любимая песня моей мамы. Мы ходили на службу в воскресенье, и она напевала ее всю дорогу домой, пока папа снова не играл эту песню для нее на пианино, — ее глаза блестят, она быстро моргает и откидывает голову назад, чтобы не дать слезам упасть, — я даже не понимала, что я пою, пока Скорпиус не спросил. — Ты передашь им частичку ее, — он тихо прошептал ей, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Наверное, да. Возможно, я всегда думала, что смогу разделить с ними такие моменты.       Именно в такие моменты Драко жалеет, что не умеет красиво говорить, что у него нет ее таланта успокаивать и утешать, но он жаждет этого. Малфой жаждет забрать у нее все печали, пока не останется только радость.       Драко делает все возможное, чтобы показать ей это на деле: нежно моет ей волосы, окунает ее в пену, а затем помогает подняться и выйти из ванны.       У Драко есть идея, которая может помочь смягчить остроту ее горя, спрятать его хотя бы ненадолго. Правда это неидеальный, по его мнению, уик-энд, но нет ничего того, чего бы он не сделал для нее.       Поэтому Малфой отправляет Поттеру быстрое письмо, пока она заканчивает свою рутину, и не удивляется, когда получает ответ в течение нескольких минут, несмотря на поздний час. — От кого это? — спрашивает Гермиона, входя в спальню, одетая в очаровательную ночную рубашку, которая развевается на ее пузике. — Поттер, мы все завтра едем к ним, — просто отвечает он и берет еще один лист пергамента, чтобы отправить подтверждение. — Что? — ее голова метнулась к тому месту, где Драко сидит за столом, глаза расширились от недоумения. — О да, я верю, что они все умирают от желания увидеть вас. Что-то насчет того, что дети хотят вместе украсить печенье, — он подавляет улыбку, когда выражение ее лица заметно светлеет, и отправляет письмо, прежде чем помочь ей лечь в постель. — У меня такое чувство, что ты к этому причастен, — она обвиняет его, приподняв бровь. — Глупости, это была идея детей Поттеров, а я всего лишь сосуд для передачи их слов.       Она перебирается на его сторону кровати, прижимаясь к нему так близко, как только позволяет её живот. Её кудри мягкие и упругие от высушивающих чар, он чувствует знакомый аромат лаванды и шалфея, когда зарывается носом в её волосы. — Спасибо, — она шепчет эти слова ему в грудь, ее тело наконец расслабляется на его груди. — Для тебя все, что угодно, — говорит он это всерьез.       Завтра он будет страдать от громких криков детей, бегающих, смеющихся и дерущихся. Джиневра будет подстрекать и строить планы, Уизел приведет своего маленького кричащего ребенка вместе со своей невежественной женой, а Поттер будет бессмысленно болтать.       Повсюду будет мука, печенье обязательно подгорит, а день пройдет в глазури.       Но она будет счастлива.       И это все стоит того.