она любила фиалки, а я любил ее

— А вот и не догонишь! Я бегаю быстрее! — со звонким смехом кричала девочка лет шести. Ее золотистые кудряшки непослушно выбивались из косы, заботливо заплетенной мамой перед походом в детский сад. За ней бежал ее лучший друг, Марк, неловкий и нескладный мальчик. Он был немного младше Лены, но как любил всем напоминать, ему было уже целых 5 лет и 6 месяцев. Тут он подвернул ногу, зацепившись за трещину в сухой июльской почве. Упав, он издал пронзительный крик, напугавший девочку, она тут же обернулась и поспешила к неуклюжему мальчишке, у которого уже начали предательски скапливаться слезы в уголках глаз. — Марк, с тобой все в порядке? Что болит? — со страхом в голосе воскликнула маленькая принцесса. *** По правде говоря, болело все. Марк уже час стоял, откашливая ебучие лепестки. Кровь, смешанная со слюной, тонкой струйкой стекала по подбородку, перед глазами стояла пелена из слез. Слез боли и отчаяния. Вся раковина была усыпана кровавыми фиолетовыми комочками, что были лепестками фиалок, плотно обвивавшими легкие юноши. Он ненавидел каждый из них, ненавидел всей душой. Ему хотелось разодрать себе грудную клетку, а потом разом вырвать все проклятые цветы, вместе с легкими, умерев со счастливой улыбкой на бледных искусанных губах. Он больше никогда не увидит фиолетовый. Он никогда не увидит ее. Именно Елена была причиной того, что парень медленно и мучительно умирал. Он понимал, что в этом нет прямой вины девушки, она никогда не давала поводов и надежд. Она очень его любила, но так, как любят сестры братьев. Они выросли вместе, были в одной группе в садике, потом пошли в одну школу, а в выпускном классе в паре танцевали вальс. После этого чертового вальса Марк откашлял первый, совсем маленький, с нежными зелеными листочками цветок. Тогда он не придал этому значения, что было очень зря. Если на ранних стадиях болезнь еще можно было убить, то сейчас на 4, последней, сделать это было невозможно. Он умрет. Очень скоро. Осознание мелкими иголками впивалось в мозг, страх заставлял задыхаться, а сердце говорило, что наконец-то эта боль закончится. Смерть казалось единственным избавлением. Самое страшное, что так оно и было.