2. Ариран (Last flower)

      — Хотел бы я этого не делать, — первым подаёт голос Джахан и с усилием трёт глаза. Голова раскалывается, звенит от двойственных воспоминаний его, слуги тьмы и разрушения, уничтожившего солнце, и его, адепта света и голоса разума. Две ипостаси вцепились друг в друга, доказывая свою правоту, а Джахан до сих пор ничего не слышит, кроме вечного бессвязного крика.       Последний из них подкинул монету несколько минут назад, но они всё ещё сохраняют молчание. Сохраняли. Кондиционер над головой тихо жужжит, охлаждая кипящую голову Джахана. За дверью слышны приглушённые голоса Хвона и Данна, вышедших поговорить. О чём — не понятно. У творения тьмы и хранителя равновесия нет тем для мирного разговора. Пахнет вскрытым пивом и совсем чуть-чуть пылью, отчего диссонанс с последними воспоминаниями лишь усиливается. Он был в храме солнца. Защищал. Он светило уничтожил. Он этому радовался. Скорбел.       — Хотел бы я не вспоминать, — сдавленно добавляет Муджин, сжимая голову. Он не думал, что встреча с собой комиксным обернётся вот так. Ощущение одиночества, изоляции даже, и так было сильно, но теперь усилилось многократно, будто он — забытая хозяевами аквариумная рыбка. Бело-синяя кирпичная вокруг сжимается вслед за пальцами, давит, заставляет дышать быстрее. Бежать некуда. А он столько всего натворил, столько боли принёс остальным, что находиться среди них у Муджина нет права. Они даже на него не смотрят — опускают глаза в пол, закрываются, игнорируют.       Муджин так надеялся, что сможет найти друзей. Странным способом, похожим на разводняк, однако помимо него ещё пятеро шли на свой страх и риск. Целых пятеро — и, оказывается, никому из них Муджин другом быть не может. Потому что Луи задумал другое.       — Мы должны знать своё прошлое, — тихо возражает Айван. Муджин пытается встретиться с ним взглядом, но не преуспевает. Кладёт голову на стол и неслышно стонет.       Айван исподтишка смотрит и думает: «это моя вина». Помочь хочет, но совершенно не представляет, как. Сдвинуться с места не может, сжимая в руке телефон. У него было столько попыток всё исправить. Было время научиться справляться с горем. Но с каждым разом становилось лишь хуже. Три вихря мыслей занимают его голову — одна призывает стоять на страже порядка, другая рычит о правоте тьмы, третья старается воззвать к здравому смыслу. И все три существуют лишь потому, что Айван пытался исправить прошлое. Так странно помнить всё это, а затем то, что до недавнего времени он был всего лишь студентом с ощущением растраченной жизни. Так странно, что ни одного хорошего знакомого он не был рад видеть так, как этих шестерых. И даже тех, кого его альтер-эго стремилось избегать.       — И как это знание нам поможет? — хмыкает Артур, бледный, как хорошая бумага. Он сидит на полу, вцепившись в ручку дивана, будто прячущийся и готовый расстаться с завтраком.       Перед его глазами лежат трупы знакомых-незнакомых людей. В его руке меч, разящий с одного удара. Друзья-не-друзья с ним сражались, за него, против него, он-не-он сам на себя направлял клинок. Земля под ногами залита кровью, и он в ужасе, он равнодушен, не замечая и коря себя одновременно бредёт среди павших. Голова идёт кругом от навалившихся воспоминаний. Ему было горько, но он продолжал разрушать по приказу. Он плевал на всех, кроме Красной короны, и понять не мог, почему вообще стал ей служить. Но не останавливался. Не думал об этом до. Просто шёл, как марионетка. Безвольный берсерк и вместе с тем борец за мир во всём в мире.       — Никак, — отвечает Луи. Он обмяк в стуле, опирается о его спинку боком, ослабший. — Зря я вас собрал.       Он был Богом того мира. Он был его Дьяволом. Он был учёным и подопытной крысой. Спасителем и убийцей. Мессией и антихристом. Всеми восемью разом. Самое ужасное — ярче всего он помнит момент, когда его чуть не казнили. Помнит и чувствует всем телом. Беспомощность, злость, страх. Желание стереть все рисунки, разорвать листы. Начать заново. Затем — усталость от осознания, сколько времени и сил это займёт. Снова гнев. Недовольство Данном, из-за которого всё и случилось. Не этим, за стеной — этот больше король перемен, чем хранитель равновесия; больше двигатель, чем ватерпас.       Жутко.       Потому что Луи-демиург с ним лично не сталкивался, а Луи-автор знает, через что прошёл его феникс. Сам спин-офф про его приключения за перевалом планировал. Он представляет, на что может способен быть этот Данн, как он относится ко врагам, как решает проблемы. Луи-автор не стал бы с ним ссориться, а Луи-демиург его уже ненавидит взаимно. Хотел сделать идеального короля, а создал худшего врага для себя.       — Мне жаль, — наконец говорит Айван, — что я не помог.       — Заткнись, — шипит на него Муджин из воспоминаний сквозь бумажные зарисовки под головой. А затем чуть мягче, жалобней: — Мне нельзя было помочь. Нельзя было пытаться помочь.       — Я планировал… — начинает оправдываться Луи, но его прерывает Джахан:       — Теперь это неважно. Ты не закончишь эту историю.       Артур затравленно смотрит на демиурга-создателя. На автора жалких комиксов. Муджин продолжает вдавливать лоб в стол. Айван переводит взгляд с одного на другого, хочет помочь, но не может. В том мире они его помощь отвергли. Сами ему помогли ценой своей жизни. Больше подобное не могло повториться, но как действовать так, чтобы привести к другому исходу, у Айвана нет идей. Пока нет идей. Луи слегка выпрямляется.       — Закончу. Тем, что добро победит.       — Но это не поможет нам, — Джахан убирает ладони от раскрасневшихся от трения глаз и смотрит прямо, более жёстко и присутствующе, чем до, когда он был лишь любителем символизма.       — Ты можешь стереть нашу память? — поддерживает Артур, зыркая из-за подушек. — Изменить её?       — Я не знаю, — шепчет Луи и снова опирается на спинку стула под боком. Она впивается в рёбра. — Надеюсь.       — «Надеюсь»? — Артур, шатаясь, поднимается и подходит к Луи. Рывком поднимает его. — «Надеюсь»?! Ты знаешь, что я помню? Знаешь, что чувствую?       — Должно быть, опустошение, — предполагает Луи, не пытаясь отбиться. Всё тело болит. В груди нарастает дыра. Провал. Снова провал. Снова думать, как переделать мир. На этот раз — чтобы не вышел из-под контроля. Хотя, может, именно такое отношение и привело к тому, что происходит сейчас.       — Ещё, блять, какое, — ругается Артур. — Меня бросили, — добавляет он, отталкивая Луи, и садится на спинку дивана. Смотрит неверяще.       — Не тебя, а Муджина, — машинально поправляет Луи. Стена попалась под спину, и отлипать от неё нет желания. Муджина. Вот, кто должен чувствовать себя хуже всех. Луи думает отстранённо: «вот бы вскрыть череп да посмотреть», ужасается и тут же отмахивается. Луи-демиург не должен его пересилить. Не должен.       — Давайте не надо, — пытается вступить в разговор Муджин, но Артур со злости кидает бутылку в стену, снова заставляет его прятаться в кокон, охранять хрупкий цветок. По кирпичам течёт липкая вонючая жидкость. Осколки падают поочерёдно.       Чужие голоса не слышно уже несколько минут. Дверь открывается тихо.       — Его бросили персонажи, — говорит Артур. Приподнимается. Делает шаг к Луи. Повышает голос с каждым словом. — Меня — создатель. Знаешь, какого это: узнать, что я создателю неинтересен? Неважен? Что я — лишь инструмент для «личностного роста» других?!       — Я знаю, — говорит Хвон. Они с Данном вернулись, слышали часть разговора. На него все оборачиваются. Все до единого, так как никто ему не доверял. Ни один человек, ни один король. Хвон — творение тьмы. Он не может быть никому из них союзником.       — Я тоже, — смеётся Данн. У Луи вытягивается лицо. Он был прав. — Но я предпочту не цепляться за это.       Все молчат. Сверлят их взглядами. За окном давно ночь, лампочки перегорают. Мебель готова покрыться пылью, потревоженной телодвижениями посетителей. Хвон поочерёдно смотрит каждому в глаза, вскидывает в удивлении брови и спрашивает:       — Вы что, боитесь меня? — ждёт ответа. Не дожидается. — Я — всё ещё я.       — Как? — размораживается Айван. Смотрит внимательнее. От цепкого, пугающего взгляда короля штормов нет ни следа. Джахан выключает кондиционер, начинающий его переохлаждать, не сводя глаз с Хвона. Артур скрещивает руки на груди, смотрит исподлобья.       — Сколь я бы не верил в способности Луи, — объясняет тот, — но я сначала родился здесь, а затем вспомнил, что было там, — он кивает в сторону стопки комиксов и, по совместительству, Муджина. Тот жалостно и с надеждой его слушает. — Я не настолько восприимчивый. Ни к ужасам прошлого, ни к деяниям своего двойника.       — Мне нравится думать, что все здесь такие же крутые, как он, — улыбается Данн, похлопывая его по спине. — И смогут сами выбрать, какая версия им больше нравится.       — Но… — говорит, повышая голос, Муджин и тут же поникает, когда все обращают взгляды к нему. — Они такие яркие. Воспоминания, чувства.       — Они не наши, — вступает в разговор Луи. Хочет этим и себя убедить, и его. Думает: «из-за меня Муджин в таком состоянии. Все они». Делает шаг навстречу, проходит между Артуром и Джаханом и опирается о край стола. Муджин опускает глаза, пытается спрятаться. Опять думает, что выберется в одиночку. — Посмотри на меня, — просит Луи, потряхивая его за плечо. Муджин осторожно повинуется. — Мне жаль, что это произошло, — Луи быстро обводит взглядом всех, — и мне жаль, что я так сильно вас ранил, — возвращается к Муджину. — Но Хвон прав. Я не хочу, чтобы мои придумки вас определяли.       — И слава Богу, — выплёвывает Артур. Айван пытается спрятать улыбку. Джахан тихонько качает головой в знак согласия. — Писатель из тебя никудышный.       — Ай, — притворяется обиженным Луи. Но на деле хорошо. Пусть так думают. Пусть не перенимают ни верования его персонажей, ни отношения, ни качества. Хотя с этим поздновато.       — Уж будь уверен: безвольным цепным псом я больше не собираюсь быть, — Артур поворачивается к Данну. — Что ещё могло к нам пробраться?       — Тьма, — отвечает тот, пожимая плечами. — Я и Луи пошёл искать лишь из-за этого.       — Веди нас тогда, — говорит Луи.       — Куда угодно, — добавляет Айван. Муджин коротко кивает, выражая и свою решимость.       — Лишь бы не допустить того, что было в том мире, — присоединяется Джахан.       — Ещё бы, — кивает Данн. — В конце концов, только мы знаем, что с ней делать.