Песня — думка моя

Сейчас день, но в лесу темно. Темно и дождливо, а ещё, конечно, туманно. — По лесу ты не ходи, — приговаривает Минхо себе под нос, прощупывая землю впереди носком ботинка. Не ходи, не ходи — вторят ему деревья. Он знает этот лес. Он знает этот путь. Даже больше. Его будто ведёт душа. К ней, к любимой. Только на сердце отчего-то неспокойно. — Сердце ты не береди, — проговаривает он сам себе. Сердце успокой, — подхватывает щекочущая лодыжки трава. Его любимая... Красива. Чиста, как первый снег. Её волосы длинные и светлые, как переливающаяся на летних цветках роса, голосок мягкий и звонкий, как ручей, а в больших глазах мечтательная поволока. С ней она говорила, водя пальчиком по его груди, лёжа в его объятьях: — Чтобы не пошла молва, приходи ко мне на поле. Там дом моего отца, там чистое небо, там пасутся наши дикие кони. Ты видел диких, коней, Минхо? Прогуляться с ним сможешь? Минхо смело ответил: — Смогу. А после стал её щекотать, и она смеялась, лаская его уши, и говорила сквозь веселье: — А я бы не пошла! Не пошла бы я! В первый раз не пошла бы! И добавляла, серьёзно глядя в глаза и заправляя ему за ухо выбившуюся из хвоста чёрную прядь волос: — Только ночью не ходи. Потеряешься. А сама ушла в ночь. — То, что ночью ты ушла, — пытался сказать ей Минхо в следующий раз, насупив брови, но она оборвала его, приложив палец к губам и игриво хихикнув. Так, что всё беспокойство отпустило. Такой летящей. Такой светлой она казалась. — Ты ушла, ты ушла, бурчишь. Я живу там столько, сколько помню себя, Минхо. И в деревню хожу оттуда столько же. — От того с ума сошла. — Сказал он наполовину игриво, наполовину серьёзно. По лесу ночью ходить нельзя. Так говорили ему всю жизнь. Помешалась, помешалась — твердили, когда нашли в лесу застывшее в вечности тело молоденькой девушки. Видимо, из соседней деревни. Или из города. Помешалась, вот и сунулась в лес ночью. И не вышла к людям. Хотя оставалось всего-ничего. — Ещё скажи, что ты в сказки веришь, — фыркнула его возлюбленная, и взмахнула своими светлыми волосами так, что Минхо в очередной раз залюбовался. Он не ответил, но она, кажется, распалилась не на шутку. — И придёшь другой. Вся эта ересь неизведённая. — Что? — Не слышал что ли? Что бывает, когда ходишь ночью в лес? — спросила она. Покачала головой, поняв его молчание, прикрыла глаза. И запела. Кожей будешь ты бела, И ресницами темна, А губами то красна, Но душой черна. И всё было в ней. И кожа белая, и ресницы тёмные, и губы красные. Но душа, душа светлая. Минхо это чувствовал. Своей душой. Своим влюблённым сердцем. И распустишь волоса, Она никогда не собирала свои чудесные светлые волосы, как бы неодобрительно на неё ни косились. А Минхо влюблялся в неё всё сильнее с каждым мгновением. Будет смерть — твоя краса. В тот миг, под летним ярким солнцем, она казалась такой красивой и магической, такой невозможной и всё равно сидящей перед ним, с ним, и поющей ему, что Минхо был готов ради неё на всё. В тот миг — даже умер бы. Без возражений, без вопросов. Ради неё. Голод будет, будет ночь, Некому помочь. Минхо моргнул, вслушиваясь в слова. Что? О чём...? А песня продолжалась, не собираясь останавливаться. И утопишь ты в крови Минхо нахмурился, прерывая поток мыслей. Остановился. Оглянулся. Странно. Он идёт по дороге, той, куда она указала, той, которой нужно, но... Отчего темно внутри? Почему ему кажется, что что-то не то? Не так? И будто есть кто-то в лесу... Там, за туманом и за моросью дождя. Смотрит. И дышит. Тихо-тихо. Но тяжело. Кто-то огромный и невесомый. Настоящий и придуманный. Живой и неживой. — И... И откроешь ты глаза! — Минхо вспоминает, как почувствовал тычок на лбу и подорвался с чужих колен так резко, что они чуть не повалились наземь с качелей. Большие, старые, крепко связанные, из огромного обтёсанного бревна. На них качались мать с отцом Минхо. А теперь качается и он, со своей любовью. Между двух деревьев. Где леса полоса. Мама Минхо, когда он был маленький, любила приговаривать, что эти качели — они на границе двух миров. Нашего, людского, и лесного. Лесного, в который она любила убегать, когда была маленькой, и в который любил убегать он. Потому что красиво и интересно. Хочется. Будто тянет что-то туда. — И пойдешь в него опять, будь осторожен, Минхо, — приговаривала мать, зная, что его не удержать. — Ты у меня один. И Минхо был осторожен. Всю свою жизнь. А потом встретил её. Ту, на чьих коленях он лежал, пока её руки вместе с ветром перебирали его волосы. Ту, под чей голос убаюкивался от мерной качки на крепких старых верёвках. Будешь петь и горевать И не в силах устоять припадешь к земле Она пела... Странно. С жаром, с тоской, с холодом. Но никогда не весело. И о весёлом не пела тоже. Но Минхо было с ней так хорошо... Так хорошо, что даже страшные слова не мешали. Он их не особо слушал. Но почему-то всё равно запомнил. Она даст тебе покой, Ночью станешь ты другой И пойдешь утешить боль Возьнесёшь дары. Дары? Он никогда не задумывался об этих словах, а сейчас почему-то думает. Идёт, слыша своё мечущееся в груди сердце, отводя ветки от лица и стараясь не упасть на скользкой земле, идёт, откидывая назад мокрые волосы и протирая от капель глаза, идёт, весь продрогший, почти отчаявшийся, но упрямый. Идёт сквозь усталость, сквозь нерешительность, сквозь страх. И думает. О ком же пела его любимая? Не о том ли, чьё дыхание он слышит за собственным плечом? Не о том ли, чей взгляд чувствует на себе? Не о том ли, кто кажется всё ближе и ближе с тем, как деревья начинают редеть? Или так видится из-за тумана, но... Поле должно быть близко. Там она. Там её дом. Её и её отца. А ещё, конечно, дикие лошади. Будешь дочерью моей, Утра будешь ты темней, Ночи будешь ты светлей, Будешь долго жить. Нога соскальзывает, и Минхо тихо вскрикивает он неожиданности, падая на колени и упираясь ладонями вперёд, спасая лицо. Лодыжку обжигает болью, а бедро начинает саднить. Он убирает волосы с глаз и изворачивается, замечая, что штаны порвались и стали багроветь. Пока падал, напоролся на сук и пустил кровь. Минхо прикидывает, что рана не такая большая, и встаёт на ноги, опираясь о дерево. Через дождь ни до кого не докричаться, как ни старайся, и назад он не дойдёт тоже. Только вперёд. Окропляя землю кровью. И Минхо ковыляет, и туман расступается, открывая поле, которого — ему кажется — не было раньше, и Минхо как никогда чётко вспоминает слова, однажды спетые ему нежным девичьим голосом: Кровь и жизнь И смерть и горе Будешь петь, и мне дарить, И однажды сгинешь в поле, Когда станешь ты любить. Как же... Как это ему подходит. Так думает Минхо, и валится на примятую дождём траву. Ногу жжёт, он замёрз и продрог, он хочет есть, у него совершенно нет сил. Нужно было повернуть назад, когда пошёл дождь. Нужно было не идти, раз с самого утра стоял туман. Но она... Его любимая ждала. Его любимая просила, и она ждёт, она всё ещё ждёт, она встретит его в своём тёплом и скромном доме, и оторгеет, и познакомит с сестрами и отцом. Отцом, который варит удивительный травяной чай, от которого любая болячка слезает, и жар проходит, и появляются силы. Её отец мудрый и сильный, и Минхо пообещал, что сможет себя показать. Что он достоин его дочери. Что он годится в женихи. Он ведь хотел познакомиться, и показать, что он серьезен, посвататься... Дыхание, которое он слышал давно, ещё в лесу, становится громким, почти оглушающим, оно раздваивается, множится ещё и ещё, разбавлясь топотом и ржанием, и землю под ним начинает потряхивать. Это... Кони? Стадо диких коней? Тех самых, о которых говорила его любовь. Они же... Они же его затопчут! Минхо возится, пытаясь подняться, но топот становится громче, всё ближе и ближе, и он, понимая, что не успеет, сворачивается и прикрывает голову, прощаясь со своей жизнью. Как вдруг слышит свист. Громкий свист, звонкий, сильный, разрезающий воздух и вспарывающий брюхо туману. Стадо не останавливается, и Минхо прижимает руки ближе, но... Но они пробегают мимо, будто развернулись в последний момент. Пробегают, переходят на рысь, на шаг, и останавливаются, фыркая, тяжело дыша и шумно отряхиваясь от влаги. Сердце колотится очень громко, Минхо судорожно хватает воздух и трясется весь, он не верит, не верит, что выжил, что был спасён, что увидит солнце и мать с отцом, и родную деревню, и её, ту, что полюбил душой и сердцем... Рядом слышаться шаги. Человек. Мужчина. Различает Минхо и пытается разогнуться, пытается подняться, потому что единственным мужчиной в этом поле за лесом в такую погоду, тем, кто укротил дикое стадо, его спасителем, может быть только тот, кто тут живёт. У кого есть дом, и чудесные дочери. Тот, к кому он шёл свататься. Отец той, с кем он хочет связать свою жизнь. Шаги останавливаются, и Минхо поднимается на дрожащие колени, и видит протянутую руку. И крепко берётся за неё, становясь в полный рост. Дождь закончился, и он смахивает волосы с глаз, разглядывая стоящего перед собой паренька, и от удивления выпускает его руку. Он тонкий, будто бы совсем не мокрый, хотя дождь кончился недавно, а ещё слишком молод на лицо, чтобы быть отцом. Неужели брат? Или...? — Допевала ли тебе моя дочь нашу песню? — говорит парнишка, и голос его, неожиданно низкий и величественный, разносится по полю и вплетается в туман, перебивая его. Природа вокруг замирает, на миг перестаёт дышать, даже топтающиеся кони не двигаются, трепеща перед одним его голосом. Минхо хочет ответить, но звук не идёт, и он только качает головой. Парень улыбается, и его хищная улыбка затмевает собой всё. Или заберёшь с собой Суженого-ряженого И я дам ему покой, И он также станет мой.