XXII

«Волга», фыркнув, уехала. До Моро долетел запах бензина и, кажется, отзвук Дининых духов. Смысла стоять возле дома, привлекая внимание жильцов, не было. Он медленно побрел по тротуару. Вечерело. Стены домов, асфальт, стволы деревьев окрасились в золотисто-розовый цвет. Автомобильные гудки, говор, смех. Звон гитарных струн и чей-то молодой голос с надрывом выводит: Скоро станешь ты чьей-то любимой женой. Станут мысли спокойней и волосы глаже. Моро ускорил шаг, выбежал на проезжую часть. Визг тормозов, гудок клаксона, брань. Он ловко обогнул капот и, не оборачиваясь, вскочил на тротуар. Прижался спиной к стволу тополя. До боли закусил губу. Глупость. Сентиментальный какой стал, ты посмотри-ка! Песенка его растрогала. Хмыкнул, мимоходом дотронувшись до глаз. Не переставая улыбаться, сунул руки в карманы и побрел куда глаза глядят. Домой идти не хотелось. Направиться к Гессу или Архимеду? Они хорошие ребята, в беде не бросят. Но сейчас ведь все нормально. Нормально… Моро достал из кармана сигареты, щелкнул зажигалкой. Несколько глубоких затяжек. Тонкие пальцы машинально стряхивают пепел. Перед глазами — Дина в длинном платье: осторожно придерживает юбку, садясь в такси, рядом… муж. Губы медленно выпускают струйку дыма. Надо идти. Куда, зачем? Неважно. Затоптав окурок, он двинулся дальше, задумчиво бряцая мелочью. Дина, Дина, Дина… Что мне делать с тобой? И с собой, наконец. На бледно-изумрудном небе явственно проступал бледно-желтый месяц, похожий на кусок колотого сахара. Неожиданно он резко свернул в сторону и минут десять плутал по старым алма-атинским дворикам. Кажется, здесь. Да, точно, здесь. Моро толкнул обитую жестью дверь, поднялся на второй этаж. «Так же как у Дины». Собравшись с духом, нажал кнопку звонка. Подъезд наполнился нежной птичьей трелью. — Кто там? Моро не ответил. Распахнулась дверь, обдав Моро запахом котлет, жареного лука и еще чего-то неуловимо домашнего. —Ты? Ты что тут делаешь? Моро смотрел на хозяйку сверху вниз, закусив щеки. — Впустишь? Лена отошла в сторону, придерживая дверь: — Проходи. Моро снимал ботинки, слушая, как проворачивается замочный механизм. Дом. Чужой, не его. — Что-то случилось? — Я без предупреждения. Извини, — подумав, добавил. — Если ты занята, я уйду. — Да нет, — девушка пожала плечами, смущенно поправив ситцевый халатик. Моя руки, слышал, как Лена гремит посудой на кухне. — Есть будешь? Моро кивнул. — Сегодня котлет нажарила и пюре сварила. Родственники из деревни двух кур привезли. Мясо на котлеты, а из костей завтра суп сварю. Котлета была мягкой, сделанной наполовину из хлеба, но Моро казалось, что ничего вкуснее он не ел. — Еще положить? — Нет, спасибо, — ему стало неудобно за свой аппетит. — Все очень вкусно. — Что случилось? Парень молчал. — Чай будешь? Моро кивнул. Лена встала. Звякнула крышечка заварника, зажурчал кипяток и по кухне разнесся травянистый аромат. — Когда я дверь открыла, на тебе лица не было. — Лена поставила перед гостем чашку. — Бери сахар. Так что случилось? Моро насыпал две ложки, разглядывая, как песок тонет на дне, перемешал, стараясь не звенеть ложечкой. Девушка молчала, внимательно разглядывая гостя. — Я близкого человека потерял. Девушка тихо ахнула, прикрыв ладошкой рот. — Умер? — Н-е-ет, — Моро отхлебнул чай и, обжегшись, поставил чашку на стол. — Не умер. Просто… Так бывает… — Ну, слава Богу, а то я уже испугалась. Помолчали. — Знаешь, если хочешь, можешь остаться ночевать. Мама в гости уехала. Ты только не подумай ничего… — Спасибо. — Аслан… Мне так … неудобно за тот разговор… Моро молчал, глядя, как девичья пальцы скользят по клеенке. — Ты не бери в голову, — продолжила Лена, продолжая изучать рисунок скатерти. — Просто так вышло… Мне, правда, жаль. Зачем я так? Просто обидно было. — Ничего страшного. — Да что мы сидим-то! — Лена вскочила из-за стола. — Ложиться еще рано. Пойдем телевизор посмотрим. Там сегодня фильм интересный идет. Остаток вечера провели перед мелькающим голубым экраном. Лена что-то говорила, комментировала, Моро поддакивал или просто утвердительно кивал головой. Чувствовалась какая-то неловкость. Он уже жалел, что пришел. Нет, не пришел — напросился в гости. Но в съемной комнатке сидеть одному было невыносимо. А ребята… Что ребята? Вряд ли Гесс или Архимед одобрили бы его нытье. Не осудили, но и не поддержали бы. Когда на экране замелькали титры, девушка выключила телевизор. — Я тебе на диване постелю. Хорошо? Он лишь кивнул. Уснул, что удивительно, сразу. Видимо, сказалась усталость. Просто провалился в сон. Проснулся от странного монотонного звука. Открыл глаза. Громко тикали настенные часы, стрелки показывали половину третьего. Звук исчез, но вскоре Моро снова услышал тоненькое «и-и-и», тянущееся на одной ноте. Моро поднялся, пытаясь определить источник. Безусловно, звук шел из смежной комнаты, в которой спала Лена. Парень быстро оделся и в раздумье подошел к неплотно закрытой двери: зайти или нет? Поразмыслив, постучал. Длинный всхлип и тишина. Моро осторожно открыл дверь. Лена сидела в постели, медленно раскачиваясь. В тусклом свете фонаря было хорошо видно искаженное плачем лицо, по-лягушачьи растянутый рот, вздрагивающие плечи. Моро стало неуютно, будто он подсматривал за кем-то. — Что надо? — выкрикнула девушка. — Уйди! Он кивнул, но остался стоять в дверях. — Ты что, не слышишь? Уйди! У-у—й-ди-и-ии! А-а-а-х… Моро медленно подошел к кровати, сел на стул. В полумраке блестящие от слез глаза были куда выразительней, чем при дневном освещении. Он смотрел на отражающийся в них прямоугольник окна, на дрожащий подбородок, губы и никак не мог взять в толк, что произошло. — Лен, что случилось? — Уй-ди-и! Он не выносил слез, тем более детских и женских, и эта внезапная истерика выбила его из колеи. Не зная, как правильно поступить, Моро поднялся, словно собирался покинуть спальню, и выжидающе посмотрел на Лену. — Что уставился, а? — девушка снова всхлипнула. — Ну, дура я, дура! И зачем только я тебя встретила тогда… Ладно, встретила. Зачем на чай позвала, ночевать оставила. И сегодня… Я же думала, что всё в прошлом, что я забыла, ну, не забыла, а… переболела тобой. А тут ты… Я после той ночи весной каждый день о тебе думала. Рассеянной стала, все из рук валилось. Даже мама заметила. Думала, летом отпуск дадут, съезжу куда-нибудь, развеюсь… А тут снова ты. За что? Ты, ты не представляешь, как это… больно. Почти физически больно, когда любишь человека, любишь давно и не может быть с ним. Не потому что он где-то далеко, а потому что ты ему не нужна. У него другая. Или другие. А ты — никто. Вот и сиди до пенсии в архиве, смотри в окошко как другие замуж выходят, детей рожают, а ты бумажки перебираешь. И мечтаешь о том, чего не было. Господи… — Лена издала полувздох-полувсхлип. Моро слушал, не перебивая. Некоторое время было слышно лишь тяжелое дыхание девушки, боровшейся с душащими слезами. — Аслан, — продолжил она уже усталым голосом. — Почему ты пришел именно ко мне? Моро задумался. — Не знаю, — поразмыслив, добавил. — У меня есть друзья, но с ними нельзя поговорить. Просто поговорить. Поэтому я к тебе пришел. — А… а … Дина? Он помрачнел. — Дина? Дина… ничего. Лена с горькой улыбкой покачала головой. — Какой ты жестокий… Вот так пришел, ввалился в дом. Если бы ты только знал, как это… жить без любви. В ответ раздался грустный смешок. — Без любви можно тоже прожить. Иногда. Девушка зябко повела плечами. — Скоро утро. Ложись спать. Я тоже сейчас лягу. Жаль, что ты все это видел… слышал…. Не говори никому, ладно? А то и так за спиной шепчутся, а тут еще узнают, что парня на ночь оставляю… Он утвердительно кивнул. — Я сейчас пойду. Утром соседей можно встретить, слухи поползут. Вышел в другую комнату. Щелкнул выключателем. Желтый электрический свет резанул по глазам. Щурясь, наскоро сложил постель. Тихо скрипнула дверь — Лена стояла и молча наблюдала за гостем. — Извини, что так получилось — искренне произнес он. — Это ты меня извини. Считай, вынудила тебя уйти. Но так лучше. Правда. Моро лишь кивнул. В тишине прошли в коридор, Лена, не прощаясь, отперла входную дверь, Моро, не прощаясь, вышел. Нежная прохлада поздней весны. Пустынные улицы. Спящие дома. Первые трели ранних пташек. Дико хочется спать. Лечь бы вот здесь, на лавочке, и уснуть… Я от папы ушел, я от мамы ушел… Я от Мирки ушел, и от Дины ушел… ото всех я ушел… Колобок-колобок, докатился, голубок. Пошатываясь от дремоты, побрел к себе. Долго возился с ключом, пытаясь впотьмах попасть в скважину. Только бы хозяйку не разбудить, а то и от сюда придется уйти. Осторожно захлопнул дверь. С удивлением увидел полоску света, просачивающуюся из кухни. Разулся и, стараясь бесшумно ступать, заглянул на кухню. Старушка в халатике, теплых носках сидела за столом. Белые волосы заплетены в жидкую косицу. Видимо, услышав шаги, хозяйка обернулась. — Здрасьте… — Чего тебе не спится? Моро неопределенно пожал плечами. — Ну, так проходи, коли не спится. Вместе чаевничать будем. Моро неудобно было отказать, да и спать особо уже не хотелось. — А я вот чаю травяного заварила. Иван-чай, ромашка, клевер… Вот так бывает: ночью проснешься, чем себя занять? Идешь, чаек завариваешь, свое житье-бытье вспоминаешь. Вот доживешь до моих лет, тоже так, наверное, полуночничать будешь. Моро робко улыбнулся, разглядывая неожиданную собеседницу. Маленькая, сухонькая, лицо испещрено глубокими морщинами, но глаза остались ярко-голубыми, как весеннее небо. И взгляд не потерял ясности: она внимательно смотрела на квартиранта, словно пыталась угадать, что скрывается за угрюмым фасадом — Бери чашку, заварка в чайничке. Ты, я смотрю, чай почти не пьешь. И не готовишь, считай, ничего. Где столоваешься-то? Моро налил себе ароматного отвара, молча сел напротив, чувствуя на себе внимательный взгляд голубых глаз. — Сестренка что-то твоя не приходит, — продолжала хозяйка. — Уехала али как? — Заболела, — угрюмо ответил парень. И, подумав, добавил: — И уехала. — То-то я смотрю, ты сам не свой ходишь, — старушка пошамкала впавших ртом. — Ты не смотри, что я старая. Я в-с-е-е- вижу, все примечаю. Моро поднял на нее удивленное лицо. — Я, милок, жизнь прожила. Мне восемьдесят семь лет будет осенью, коли доживу. Почти ровесница века. Столько всего на своем веку перевидала, меня не проведешь. Моро почувствовал раздражение: тоже мне, мисс Марпл выискалась. — Ты не хмурься, милок, — словно угадав его мысли, произнесла старушка. — Я вот давно за тобой наблюдаю. Это тебе только кажется, что я целыми днями у себя сижу и ничего не вижу. А я тебе скажу: маета у тебя на сердце. А от того маета, что сам не знаешь, чего хочешь. Решиться не можешь. Ходишь туда-сюда, то грустный, то веселый, а то как пыльным мешком ударенный. Вот и сегодня — чего тебе не спится? А потому что места себе найти не можешь. Чую, зазноба у тебя есть. — Ну, есть, — неохотно согласился Моро. — Во-о-т. Зазноба есть, а твоя али нет — сам понять не можешь. От того и сохнешь. А любовь отпускать нельзя, коли чуешь, что твоя она. А то чужую судьбу проживешь, — тут рассказчица вздохнула. — Вот как я, например. Моро отхлебнул успевший остыть чай, приготовившись слушать о делах давно минувших дней. — Я тут, в Казахстане родилась. Тогда еще империя была. Нас семь человек детей в семье было. Ну, до взрослого возраста трое дожили. Бедно жили. Но не голодали! А почему не голодали? Хозяева хорошие были. Я ж в селе росла. В батраках, почитай, с малечка ходила. Ну вот, хозяева нежадные были. Что-что, а еда всегда у нас была. А бывало, и отрез какой на праздник хозяйка даст али из одежды старой чего. Мне годков шешнадцать минуло, как меня украли. Друг хозяйского сына. Здоровый такой. Хотел, чтобы я у него жила. Не как жена, а так. По дороге нас нагнали: брат мой и Ваня, друг его. Очень я Ване нравилась. — старушка вздохнула. — И он мне нравился. Да только бедный совсем был. Мы бедные были, а он еще беднее, даже хаты своей не было. Словом, посватался он ко мне, а отец ему от ворот поворот. А я и сказать ничего не посмела. Он потом приходил, Ваня-то, предлагал на Урал убежать, да только я родителя своего ослушаться боялася. Да-а… А на следующую Красную горку меня уж с другим обвенчали. Не сказать, чтоб плохой муж у меня был, а все ж сердцу чужой. Уехали мы с ним в Екатеринбург — это Свердловск так раньше назывался. Он на завод устроился, я дома. Дети пошли… Потом революция, Гражданская… Как советская власть пришла, я ликбез прошла, читать-писать научилась. Робятишки подросли, работать пошла. Ваню нет-нет, да вспоминала. А году так в тридцать пятом письмо под порог бросили. От него, от Вани письмо. Бог весть как адрес узнал. Писал, что любит, что так и не женился. Потом муж на финскую ушел — не вернулся. В сорок первом оба сыночка на фронт ушли: один под Смоленском погиб, другой без вести пропал, — старушка привычным жестом вытерла глаза и продолжила. — Когда похоронки получила, думала, умру от горя. Одно держало — дочка. Ей в ту пору лет восемь было. Ну, а после войны снова Ваню встретила. Поженились мы с ним. Тогда-то я и поняла, что не свою жизнь, не свою судьбу прожила. А моя судьба — вот, рядом теперь сидит. Да только не долго радость длилась — в пятьдесят первом умер он. «Последствие фронтовых ранений» — так врачи сказали. И, знаешь, вот эти пять лет, что мы вместе прожили — они самые счастливые в моей жизни. Голодно было, по карточкам все давали, а я — веришь, нет? — каждое утро счастливой просыпалась. И до сих пор жалею, что тогда не пошла наперекор отцу, за нелюбимого замуж вышла. Вот так вот, милок. Если любишь девку и она тебя любит — боритесь за свое счастье, а то потом жалеть будете. Ну, а ежели она ни мычит, ни телится, то лучше жди, вот что я тебе скажу. Если она твоя судьба — будете вместе, а если нет, то только время зря потеряешь, чужую судьбу проживешь. О-о-й! — старушка зевнула. — Заболтала я тебя. Иди, милок, спи. Скоро праздники кончатся, снова на работу надо будет рано вставать. Отдыхай, пока время есть. — Спасибо, чай очень вкусный, — Моро сполоснул чашку в раковине и, осторожно поставив на полку, направился в свою комнату. Рухнул на кровать, стараясь скорее уснуть. Но в голове чередой шли воспоминания такого длинного и трудного дня. Еще эта старушка. Как ее, кстати, зовут? Надо вспомнить, а то неудобно. Чужая жизнь… А как понять: своя или чужая? А Дина, она кто? Или Лена? Нет, Лена это просто девочка из класса. Дина, Лена… Ксана… Почему женщины обманывают? Зачем? Ксана — понятно, замуж хотела. А Дина? Зачем он Дине? Наверное, уже не зачем. Почему она вышла за Артура? Чтобы наркотики всегда были? Или хирург ей действительно нравится? Вы ошиблись номером… Моро горько усмехнулся. Дина, Дина… А что, если когда-нибудь ответит тебе чей-то голос чужой: «Он уехал давно. Нет и адреса даже». Ты заплачешь?       

***

Из театра вернулись поздно. Дина, уставшая, сразу прошла в комнату и, не раздеваясь, легла на диван. Артур отправился на кухню, по-хозяйски стуча дверцами шкафов. — Дина, у тебя что, нет бокалов?! — Нет, — двигаться, даже разговаривать было лень. Муж возник в дверях. — Отец — художник, а у вас ни бокалов, ни рюмок не было? — Были. Все отнесла в комиссионку. Деньги нужны были. — Поня-а –тно. Снова ушел на кухню. Однако вскоре вернулся, вальяжно попивая из стакана темно-янтарную жидкость. — Посмотри, Дина, до чего я дошел — пятилетний коньяк — дорогой, между прочим — из граненого стакана пью. Дина промолчала. Артур снова пригубил напиток и продолжил: — И много тебе за посуду дали? — Немного. — То-то, — мужчина приблизился к Дине. — Где бы ты была, если бы не я. Он наклонился к девушке, то ли желая заглянуть в глаза, то ли намереваясь поцеловать. Дина, почувствовал запах спиртного, невольно отклонилась. — Ты чего кривишься? — Артур наклонился еще ближе. — Мужем брезгуешь? Вопрос прозвучал агрессивно. — Артур… — Что «Артур»? — он схватил ее за руку. — Пусти. Мне больно… — Знаешь, кто ты? — он смотрел Дине прямо в глаза, и девушка не смела отвести взгляд. — Ты молодая красивая дрянь. — и тут же с брезгливой усмешкой добавил — Хотя нет — уже некрасивая. Дина попыталась освободить руку, но муж только усилил нажим. — Отпусти! — упершись свободной рукой, она с силой оттолкнула мужчину. Не ожидая сопротивления, Артур отшатнулся, невольно разжав пальцы. Дина подвинулась к спинке дивана, затравленно глядя на побледневшего от гнева мужчину. — А ну-ка иди сюда! — он снова схватил ее за руку и с силой рванул на себя. — Артур!.. Сильные пальцы сжали лицо. Несколько секунд задумчивого взгляда, сильный толчок и вот она — уже ничком — снова на диване. Хочет подняться — и не может, придавленная коленом. Тем временем мужские руки бесцеремонно шарят по телу, трогают грудь, живот, спускаются ниже. Девушка шумно вздыхает, почувствовав, что на спину ничего не давит. И тут же цепкие руки хирурга сжимает бедра и тянут назад. Так дети вытаскивают из-под кровати убежавшего от них котенка. — Пусти! — она старалась вырваться, но тут же, получив удар в спину, утыкается лицом в подушку. Артур тем временем пытается задрать юбку. Запутавшись в длинном подоле, с силой дергает на себя, и Дина слышит треск шелковой ткани. Следом приходит очередь нижнего белья. Пробует высвободиться — тщетно. Перед глазами угол подушки и потертая обивка дивана. Горячая ладонь давит на поясницу, удерживая жертву. Тихий звон расстегиваемой пряжки ремня. Мучительное осознание неотвратимости. Сильный толчок. — А-а-а! — подушка глушит вопль. Ритмичные толчки сотрясают тело. Дина инстинктивно сжимается, и это, судя по всему, доставляет Артуру еще большее удовольствие. Сдавленные рыдания постепенно переходят в тихий вой. Слезы катятся по щекам, шее, тут же исчезая в пуховой толще. Ее мутит от ужаса и отвращения. Сколько это длится: пять минут? Десять? Полчаса? Дина не знает. Кажется — вечность. Время остановилось, нет ничего, кроме саднящей боли, жесткой обивки дивана и запаха табака, смешанного с парами коньяка и ароматом дорогого парфюма. Неожиданно Артур отталкивает ее прочь, и девушка ощущает горячие брызги, стекающие по ногам вязкими струйками. Обессиленная, униженная, она тихо скулит, беспомощно цепляясь пальцами за подушку, спинку, подлокотник. Деловитый металлический звон. — Ну вот, Дина, наконец-то у нас случилась первая брачная ночь. О, ты, оказывается, у нас девочкой была. Какая неожиданность! Платье жалко. Но ничего, я тебе еще лучше куплю, вот увидишь. А сейчас, извини, должен отбыть — дела! Не скучай. Неторопливые шаги. Мягкий щелчок замка. Дина наконец осмеливается повернуть голову. С остервенением стягивает шелковые лохмотья. Подползает к краю дивана и кубарем падает на пол. Подвывая, через силу, садится. Скидывает болтающиеся на щиколотках трусики. Едва ли не ползком направляется в ванную, по дороге роняя густые темно-вишневые капли. Горячие струи бьют в лицо, шею, смывая пудру, слезы, тушь. Жаркий туман пахнет земляникой. Дина ожесточенно трется мочалкой, жалея, что нельзя вывернуться наизнанку, вымыть каждый сантиметр тела. На ногах явственно проступают синяки — следы цепких рук. «А что, если…». В горле что-то сжимается, становится трудно дышать. Дина с трудом делает глубокий вдох. Сердце бьется все быстрее и быстрее. Ее охватывает паника, когда она думает о том, о чем страстно мечтала два года. «Нет…нет… Глупости… Я не могу… и он все предусмотрел… Все нормально». Когда от жара и влажности закружилась голова, девушка выключила воду и, прикрывшись полотенцем, вышла из ванной. Комната — свидетель ее унижения. Место, где встречали гостей, где папа читал ей на ночь сказки, где ставили новогоднюю елку. То, что было дорого, разломано, разграблено, осквернено. Дина стоит посреди комнаты, чувствуя, как злость — нет, ярость заполняет душу, слезами брызжет из глаз, криком-рыданием рвется из горла. Диванная подушка летит в камин, следом платье. Задыхаясь от гнева, Дина возвращается в ванную, щедро — до рези в глазах — насыпает в ведро хлорки, наливает горячую — рука едва терпит — воду. Тащит, расплескивая, в комнату и прямо так, без перчаток моет пол, стараясь не пропустить не один квадратик паркета. Готово. Теперь смыть. Снова получасовое ползанье с тряпкой. Устала, сил нет. Выливает воду, моет руки. Ноет потрескавшаяся кожа, но на душе, как ни странно, спокойней. Это только ее дом, ее крепость. Накидывает халат и в изнеможении падает в кресло. Как же она устала. Боль обручем сдавливает голову, отдает в глаза, затылок, зубы. Привычный озноб волнами пробегает по телу. Дина, пора! Не хочется ничего делать — только сидеть в неудобной позе, пялясь в блестящий паркет. Вставать, разжигать газ, кипятить…в который раз? «А что, если сразу две… или три… Лучше три». Она представила, как приятная истома разливает по телу, клоня в сон. Представила удивленно-обиженное лицо Моро «Почему?» Губы невольно сложились в злорадную полуулыбку. «А вот потому!» Вспомнилось ахматовское «Что слышу? Целых три недели ты шепчешь «Бедная, зачем?!» И вдруг насмешливо-холодный голос Артура: «Опиаты угнетают дыхательный центр головного мозга. Будь осторожна». Пальцы невольно коснулись горла. Дыхательный центр… Дыхание. … Ярко-голубое небо. Белый круг солнца, слепящими бликами прыгающего по воде. Леденящая нутро пустота под ногами, тянущая вниз. Горько-соленая вода заливается в рот, нос, жжет горло, щиплет глаза. Дина изо всех сил тянет голову наверх, пытаясь сделать вдох, но снова и снова погружается в бутылочно-зеленую пучину. Где-то совсем близко слышится смех, кто-то, кажется, играет в волейбол. Она хочет крикнуть, но успевает лишь чуть глотнуть воздуха. Ужас заставляет без устали молотить руками и ногами, но сил все меньше и меньше. Желудок наполняет теплая вода, в ушах шумит, перед глазами плывут желто-синие мушки. Большего ужаса в своей жизни Дина не испытывала. Трясясь от холода, она прижималась к нагретой гальке и никак не могла согреться. Тук-тук-тук — сердце гулко стучало, словно хотело выпрыгнуть из грудной клетки. Она всхлипывала, еще не придя в себя от пережитого, и до боли дышала-дышала-дышала. Вокруг толпился народ, люди осуждающе-сочувственно качали головой, говоря о необходимости следить за детьми, давали советы всыпать ремня, чтобы впредь неповадно было далеко заплывать. Кто-то заступался за нее, спорил. Она молча лежала, чувствуя на спине твердую ладонь папы. Дина плохо помнила, как оказалась на берегу. Когда окружающий мир скрылся за сине-желтой ширмой, а сердце готово было лопнуть от напряжения, она вдруг почувствовала, что глубина ушла, ее больше нет. Попыталась вдохнуть, но лишь зашлась в кашле. Потом шум прибоя, крики людей, горячая галька, жгучая даже через полотенце. Папа не упрекал. Когда марево удушья растаяло, и она смогла открыть глаза, то первое, что увидела, было испуганно-растерянное лицо отца. Потом он рассказывал, что все время видел ее, но не сразу понял, что Дина тонет. А когда понял, жалел, что медленно плавает. Конечно, папа рассердился: на нее, на себя. Как у него хватило выдержки не сорваться, не заорать на глупую, посчитавшую себя взрослой, дочку. Сколько ей тогда было? Лет восемь-девять. Она потом долго боялась воды, и папа терпеливо, не давя, помогал преодолеть страх. Плавать она научилась, но тот ужас удушья Дина запомнила навсегда. В тот раз ее спас папа, сейчас папы нет. «А квартира? Квартира…», — Дина вдруг поняла то, о чем раньше не задумывалась — квартира! У нее же, кроме муж, нет близких родственников, значит, после ее смерти жилье перейдет Артуру. Правда, где-то живут папины брат и сестра, но ведь муж, кажется, ближе. По телу пробежала очередная — какая по счету — волна озноба. Несмотря на нестихающую головную боль, Дина усмехнулась. Смерти моей захотел? Не дождешься. Собравшись с силами, встала, подошла к двери, накинула цепочку. Вернулась в комнату, легла, поплотней укутавшись в плед. Кости ныли. Пока терпимо, но горький опыт подсказывал, что скоро «терпимо» плохо кончится. Ни-че-го, от ломки, говорят, не умирают. Хотя сдохнуть хочется. Сколько на этот раз продлится? Только бы не сорваться, только бы…       

***

Такси поймал быстро. В салоне отпил из бутылки под неодобрительный взгляд водителя. Усмехнулся и сделал еще пару глотков. Оставив щедрые чаевые, хлопнул дверцей и, чуть пошатываясь, вошел в подъезд. В квартире тут же повалился на диван, ослабив галстук. Хороший сегодня вечер был! Так удачно в театр сходили. И балет красивый был. Солистка — такая тоненькая — а с какой силой фуэте крутила! Да-а-а… Вообще, конечно, пошел не из-за любви к балету, а потому что в главный должен был быть на спектакле. Вот он и кинулся стремглав покупать два билета и тормошить Дину. И ведь успели! И на спектакль как раз к третьему звонку приехали, и в антракте с главным раскланялись. Очень все удачно сложилось, теперь наверняка место заведующего ему достанется. Нынешний на пенсию собирается, вот и нужно быть начеку, чтобы не упустить свой шанс. Артур поднялся с дивана, достал из серванта широкий хрустальный бокал, плеснул туда коньяка и, устроившись поудобнее в кресле, принялся смаковать дорогой напиток. Вспомнив граненый стакан, засмеялся. Пить коньяк из граненого стакана — уму не постижимо! Впрочем, что еще можно от нее ожидать. Мысль о Дине заставила Артура невольно скривиться. Нехорошо сегодня получилось, еще это платье… Ладно, платье он ей новое купит — так и быть. Еще лучше, еще дороже. Ух, как она его разозлила. Оттолкнула. И кого? Его, который столько для нее сделал. Да если бы не он, с голоду бы сдохла или пошла бы за три копейки полы мыть. Хотя уборщица из Дины как из него балерина. Вот что за человек: ни на что не годится. И она смеет еще что-то ему предъявлять! Отталкивать его! Тварь неблагодарная. Вот и решил ее проучить. Грубовато, конечно, получилось, но ничего — заживет. Хотя удовольствия никакого: не женщина, а тряпичная кукла. Тень тревоги легла на лицо врача. А что, если Дина заявит в милицию? И тут же рассмеялся своим страхам. Интересно, как бы это выглядело: «Здравствуйте. Меня на днях муж изнасиловал. Вот заявление»? Да над ней бы всем отделом ржали. Не пойдет она никуда. Поплачет, поноет пару дней и успокоится. Может быть, потом еще сама просить будет. А он подумает. Снова помрачнел: зачем Дина носит короткие волосы? Когда спиной стоит так на Лилю похожа. Лиля… Как он на нее смотрел! Исподволь, чувствуя как пылают щеки. Или ему казалось, что пылают? Смотрел на линию волос, на тонкую загорелую шейку, на грудь, чуть выпирающую под белой футболкой, смотрел и не мог поверить, что она — Лиля — такая же, как все. Так странно, что утром она надевает одежду, и какая-то парикмахерша стрижет ее, смешно заколов волосы. Потом, когда они стали парой, он мог лишь мечтать о чем-то большем, нежели поцелуй. Он изнемогал от страсти, боясь даже притронуться к ней. Прекрасная Дама! Когда Лиля улыбалась, прищуря кошачьи глаза, он был готов пойти за ней на край света, умереть, если надо будет! Если бы можно было, он с радостью поменялся с ней местами! Если бы можно было… Почему, почему эта потаскушка, дающая первому встречному, жива, а Лиля нет? Где справедливость?!