Часть 1

      Гремит музыка. В рваном свете ламп ломано дергается танцующая толпа. Пьяно хохочет развеселая парочка, полулежащая на барной стойке рядом с Суной. Суна медленно потягивает коктейль и думает о том, что ей следует быть не здесь. Ей следует быть дома, с сестрой, разделить с ней ее радость от рождения долгожданного сына, восторгаться им, говорить, что это самый чудесный малыш на свете, а потом ночью рыдать в подушку от того, что ее, Суны, малыш так и не появился на свет. Наверное, Суна – плохая сестра. И тетя, должно быть, тоже будет ужасная. Но оставаться там, где все кричит о чужом счастье, выше ее сил. И в целом доме только один человек оказался способен понять чувства Суны – Асуман, которой тоже никогда не суждено прижать к груди собственного ребенка. И потому, взяв билеты на первый попавшийся рейс, они улетели, куда глаза глядят, лишь бы подальше от чужого нарочито идеального счастья. И потому Асуман танцевала сейчас с новым ухажером и лучезарно улыбалась его несмешным шуткам, а Суна думала о том, сильно ли обидится та, если Суна сейчас вернется в номер одна.       – Содовую со льдом, – вдруг произносит рядом знакомый голос, и между Суной и развеселой парочкой втискивается мужчина: руки в кольцах, выглядывающая над черной манжетой татуировка, широкие плечи, взъерошенные вьющиеся волосы, – Суна узнает его сразу, словно они виделись только вчера, и словно только вчера они виделись – он совсем не изменился.       – Прошу прощения, – произносит Кайя, когда понимает, что потревожил случайную соседку, и переводит наконец взгляд на Суну.       – Здравствуй, Кайя, – улыбаясь, отвечает она. Суна и правда рада видеть его, но не может понять – это в ней коктейль говорит или то застарелое, что еще не умерло в ее душе.       – Суна?! Признаться, я удивлен встрече.       Суна подбородком указывает на танцпол:       – Мы с Асуман сбежали на свободу и теперь развлекаемся.       – Я думал, вы в Стамбуле бьетесь за право внеочередной раз потискать племянника, – лучезарно улыбается Кайя собственной шутке. И добавляет: – Орхан сказал, что у него внук родился.       – О! Эту битву у обеих бабушек не выиграть никому, – смеется в ответ Суна. – Боюсь, даже Фериту приходится записываться в очередь.       Они смеются над глупой шуткой. Суна заказывает еще один коктейль, а Кайя спрашивает:       – Как ты, Суна?       Суну накрывает воспоминаниями: сколько раз он вот так же спрашивал, как у нее дела, когда все еще было хорошо, когда все еще не полетело в тартарары, когда все у них еще могло получиться. И как и тогда Суна отвечает:       – Хорошо. У меня все хорошо. – И добавляет: – Я слышала, ты так и не женился?       – Ты тоже не замужем?       Суна пожимает плечами.       – Почему, Суна? – настаивает Кайя.       – Так и будешь в каждом предложении повторять мое имя? – улыбается Суна и Кайя улыбается ей в ответ. Суна не готова в этом признаться, но она страшно скучала по его улыбке, по ямочкам на его щеках и по шраму, до которого ей сейчас нестерпимо хочется дотронуться.       – Мне кажется, что я сплю, – признается он, – и что вот-вот проснусь. А еще – мне не хватало звука твоего голоса.       – Я запишу для тебя голосовое, – снова смеется Суна, – и ты сможешь делать вид, что разговариваешь со мной.       – Это не то, – печально улыбается Кайя, а Суна все-таки невесомо касается пальцем оспины на правой щеке. Откуда у него этот шрам?       – Ты надолго здесь? – спрашивает Суна, отнимая руку от его лица и принимаясь трубочкой перемешивать коктейль в высоком бокале.       Кайя следит за движениями ее рук, потом наконец переводит взгляд на лицо и отвечает:       – Как повезет. Мы открываем новый магазин, поэтому – как только, так сразу.       – Почему ты не остался работать в фирме Корханов? Я знаю, Орхан тебе не раз предлагал.       Теперь черед улыбаться Кайи:       – Суна, ты живешь в доме с моей семьей. Работаешь в их компании. Боюсь, мы не смогли бы не пересекаться.       Суна поднимает взгляд от бокала, который до этого разглядывала, и смотрит прямо в лицо Кайе.       – Ты не хотел со мной пересекаться?       – Боюсь, это ты больше видеть меня не могла, – с горечью отвечает Кайя.       – После твоей измены... – голос Суны пропитан той же горечью. – Ты знаешь, что отец развелся с матерью и женился на Зеррин?       – Нет, я не знал.       – Женился, – повторяет Суна, и ее голос разъедает, словно кислота. – Их сыну три.       «Столько, сколько было бы нашему, появись он на свет», – хочется добавить Суне. Но она только снова перемешивает алкогольное содержимое бокала и думает о том, почему так и не сказала Кайе о своей беременности. Его пожалела? Или не хотела его жалости?       – Представь, какие веселые у нас семейные обеды: я, Сейран и Пелин. Три сестрицы под окном... Для полного комплекта тебе только с Сейран остается переспать, – смех Суны выходит каким-то истерическим, почти безумным.       – Не смешно, Суна, – жестко отвечает Кайя, и на его скулах ходят желваки от напряжения.       – О! А ты думаешь, нам смешно? – парирует Суна. – Я много раз говорила сестре, что ты не такой, как Ферит, а оказалось, настолько такой, что у вас даже любовница одна и та же.       – Ты никогда не простишь?       Суна пожимает плечами:       – Кто я такая, чтобы прощать или не прощать тебя?       – Суна...       – Это все в прошлом, Кайя. Оно умерло.       Как умерла и сама Суна, когда в ночь попытки похищения Сейран сидела на полу ванной и вместе с кровью из нее уходила жизнь их с Кайей нерожденного ребенка. Когда все, на что хватило сил самой Суны, – это бесконечное: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» – обращенное в холодную пустоту. Когда на ее мольбу об еще одном шансе для них троих Кайя ответил: «Поздно, Суна». И когда единственным человеком, поддержавшим ее, бывшим с ней рядом, оказалась одна только Асуман.       Если у Суны, как у кошки, и было девять жизней, то сейчас ей осталась одна последняя.       Суна передергивает плечами, отгоняя воспоминания. Почему она так и не может ничего из этого рассказать Кайе? Почему та ночь и тот пол, залитый ее кровью, до сих пор являются ей в ночных кошмарах, после которых она до утра лежит, не способная ни уснуть, ни скинуть с себя оковы этого сна? Почему она не может простить Кайю, хотя прямой его вины в случившемся и нет?       – Оно умерло, Кайя, – повторяет Суна, и в его взгляде, обращенном к ней, столько же боли, сколько и во взгляде самой Суны.       – Нам не нужно было жениться, не узнав друг друга, – произносит наконец Суна, касаясь ладонью его щеки, когда тишина между ними повисает разверзшейся пропастью.       – Ты говорила, – отвечает он, не сводя с нее пристального взгляда.       – Мы были всего лишь несчастливой парой. – Вторая ладонь касается другой щеки, и поверх рук Суны опускаются ладони Кайи, удерживающие их на месте, не дающие отстраниться.       – И это ты тоже говорила. – Кайя прикусывает губы, облизывает их и внимательно следит за тем, как Суна повторяет его движения. – Ты хоть когда-нибудь, хоть сколько-нибудь любила меня? – спрашивает он.       – А ты как думаешь? – отвечает Суна и сама тянется за поцелуем.       В поцелуе нет нежности, нет любви, и надежды на будущее – тоже нет. В поцелуе есть только здесь и сейчас, есть страсть, и похоть, и застарелая тоска о несбывшемся, о том, что могло бы быть, но так никогда и не случилось. Суна целует Кайю, как в первый и в последний раз, и знает – этот раз действительно последний. И, оторвавшись от его губ и глядя в его шальные глаза такими же шальными глазами, она решается. А если после сегодняшней ночи он и посчитает ее падшей, как посмел однажды обвинить в пылу ссоры, что ж – так тому и быть. Суне теперь все равно.       – В отель? – выдыхает она Кайе в губы, пока оба пытаются перевести дыхание и вспомнить, где они находятся.       Вокруг толкутся люди, пытающиеся мимо них пробраться к барной стойке. Все так же гремит музыка. И все так же движутся в одном с ней ритме на танцполе полуодетые мужчины и женщины. До Кайи и Суны никому нет дела. И пока он расплачивается с барменом за напитки, она пишет сообщение Асуман и заказывает такси. Пути назад нет. Рубикон перейден.       Последний мост сожжен вместе с захлопнувшейся за ними дверью гостиничного номера. Словно камни, проложенные через брод, скинутая одежда отмечает их путь к острову Нигде и Никогда – гостиничной кровати. И вся эта ночь – она тоже происходит с ними где-то между нигде и никогда. Нигде на телах друг друга они не оставляют мест, не отмеченных поцелуем, укусом, случайной лаской. Никогда раньше Суна не отдавалась ему с таким отчаянным безрассудством, а он не брал ее с таким безрассудным остервенением, как этой ночью. Потому что оба знают: сегодня – и больше никогда. Оба сознают: это их последний шанс надышаться друг другом, насытиться, проникнуть друг к другу под кожу, чтобы потом расстаться теперь уже навсегда. Оба признают: этой ночи не должно было быть, что она – это все, что у них есть. Здесь и сейчас, словно завтра не придет никогда.       Рассвет наступает слишком быстро. Суна еще не успела насытиться объятиями Кайи. Не успела изучить и сохранить в памяти все его новые татуировки. Не успела отогреться его теплом, надышаться его запахом, наслушаться его голосом. Не успела заново заполнить пустоту в своей душе на месте гаснущих воспоминаний о Кайе. Не успела так много всего, что, кажется, и целой жизни не хватило бы на все это. Что уж говорить об одной ночи?       Суна невесомо целует Кайю в небритую щеку и пытается выпутаться из кольца его рук, когда он сонным голосом вопрошает:       – Куда ты?       – В душ. Мы с Асуман сегодня возвращаемся в Стамбул.       – Останься, – просит Кайя, и в его голосе столько мольбы, что Суна почти готова согласиться.       – Не могу. – Слова ранят и разбивают сердце им обоим.       – Почему?       Суна выбирается из его объятий, заворачивается в простыню и направляется в ванную. И только когда между ними оказывается половина комнаты, только тогда она отвечает:       – Ты прекрасно знаешь, почему.       И только когда дверь в ванную со щелчком захлопывается за ней, когда бегущая в раковину вода скрадывает звуки происходящего внутри, только тогда Суна позволяет себе дать волю слезам.       Действительно, почему, Кайя?       Почему одним вечером ты признался в любви, а через два дня пошел искать взаимности и утешения в объятиях другой?       Почему тебя, так хотевшего ребенка и настоящую семью, так надрывно кричавшего об этом, не было рядом с Суной, ни когда она узнала о беременности, ни когда потеряла ее?       Почему обещал быть рядом до самого конца, но при первых же трудностях, возникших в их браке, сам отказался от Суны?       И почему, шайтан тебя задери, сам не дал им времени, о котором так слезно просил у нее?       Когда Суна выходит из ванной, кутаясь в безразмерный гостиничный халат, достающий ей почти до пят, Кайя все так же полулежит в кровати.       – Тебе сообщение пришло: «Трансфер будет ожидать госпожу Сонмез и госпожу Корхан в двенадцать часов».       – Хорошо, спасибо.       Суна принимается собирать разбросанные по полу вещи и старается не смотреть в его сторону.       – Сонмез, Суна? Ты оставила мою фамилию?       – Она меня всегда устраивала, что бы ты там себе ни придумал, – отвечает Суна, все так же старательно не глядя на Кайю.       За ее спиной раздается шорох – он выбирается из разворошенной постели, подходит к Суне и, развернув ее к себе и глядя ей в глаза, спрашивает:       – А что еще я себе придумал?       – Что Пелин станет той женщиной, которая родит тебе детей, будет любить до конца жизни и с гордостью носить твою фамилию. Ты дважды ошибся с выбором, Кайя. – Его руки на ее плечах держат крепко, не дают ни уйти, ни отвернуться. Суна может только разглядывать его лицо, шею, ключицы, татуировки на груди, но не уйти, не сбежать.       – Я не выбирал Пелин. Уж точно – не в качестве моей жены и матери моих детей.       – Это уже не важно, Кайя.       – А что важно? Что это было между нами прошлой ночью? – продолжает допытываться он.       Суна не выдерживает, подается вперед, обнимает его, прячет голову на его плече, целует в шею и шепчет:       – Ничего из этого не важно, Кайя. Мы попробовали – у нас не получилось. Но из девяти жизней у меня осталась последняя. И я не переживу, если у нас не получится еще раз.       – Получится, – шепчет в ответ он. Его руки на ее спине прижимают Суну так крепко, что между ними не остается ни миллиметра, ни атома свободного пространства. – Получится, Суна.       Суна качает головой и никак не может признаться в последнем, что разделяет их. Не может переложить эту ношу и на него. Не может позволить, чтобы и он жил с осознанием – они были так близко, но не смогли сберечь.       Они стоят, разделяя это объятие до тех пор, пока не звонит с ресепшена телефон с напоминанием, что такси давно ждет. Пока у них остается хоть минутка, хоть секунда, которую они могут украсть у судьбы. Пока все, что у них есть – это здесь и сейчас, это одно дыхание на двоих, одно сердцебиение. ***       Когда Асуман входит в комнату, Суна невидящим взглядом смотрит на тест в своих руках. Тест положительный, и Суна совершенно не знает, что ей теперь с этим делать.       – Что-то случилось, Суна? – мягко спрашивает Асуман, опускаясь на кровать рядом с ней.       Суна без слов передает ей тест. Асуман смотрит на него, потом лицо ее озаряется пониманием.       – Мне поздравить тебя? Это тот парень из бара, с которым ты ушла?       – Это был Кайя, – выдыхает Суна. Кайя, которому она сама же и сказала, что все между ними кончено и больше ничего не будет.       – Ого! – глаза Асуман теперь похожи на два блюдца. – И что вы будете делать?       – Мы?       – Вы.       – Я не знаю, Асуман. Не знаю, что делать, – признается Суна, навзничь падая на кровать. Руки сами собой опускаются на живот, словно защищая того, кто сам себя защитить еще не может.       – Ты должна ему сказать.       Суна молчит и разглядывает потолок, будто не замечая ее слов.       – Если ты не скажешь, я скажу! – угрожает Асуман.       – Не смей!       – Вот что. Дай сюда телефон.       Асуман так полна решимости, что битва за телефон остается за ней. Она быстро находит в списке контактов Кайю, набирает сообщение и показывает его Суне: «Я беременна».       Звонок раздается меньше через минуту.       – Суна, – его голос взволнован, – только не принимай поспешных решений, о которых потом будешь жалеть. Я прилечу первым же рейсом. Слышишь меня?       – Слышу.