С какой капли начинается море

…не то чтобы конфликт исчерпан. Пожалуй, они действительно великие слепые, раз выбирают не замечать, как Дан-и снова начинает возводить стену. Какие законы и парадоксы применимы к этой ситуации и применимы ли вообще, Джихо не знает; скорее они играют в игру «тяни-толкай», где правила таковы: чем сильнее отталкиваешь Хам Дан-и, тем ближе она становится. Джихо выводит их в середине второго семестра первого года, когда у чувств ещё нет формы и названия, но уже есть однозначные опасные симптомы, и здесь проблема вот в чём: по этим правилам невозможно играть, потому что Хам Дан-и делает ход первой. (Есть ещё одна: они никоим образом не способны оттолкнуть Дан-и сами, но не то чтобы кто-то собирается ей в этом признаться.) Так что пока им ничего не остаётся, кроме как отпустить ситуацию. В конце концов, у них нет права вмешиваться в чужие семейные разборки, и даже если они друзья — они не настолько близки, чтобы рассказывать о своих слабых местах. Это не означает, что они не доверяют друг другу (возможно, они в первый же день знакомства обменялись ножами, что весьма иронично, потому что все как один убрали их, чтобы случайно друг друга не ранить), просто есть вещи, в сторону которых желательно даже не дышать. А раз так, то лучший выбор — просто ждать. По крайней мере, так решает Джихо. — Возможно, было бы лучше всё с ней обсудить? — спустя неделю осторожно спрашивает Квон Ынхён, ковыряясь палочками в своём ланч-боксе. Ю Чон-ён, в полудвижении замерший рядом, вытащив один наушник, растерянно смотрел в сторону скрывшейся за поворотом Хам Дан-и. Шёл длинный обеденный перерыв, толпа школьников хлынула на стадион и в школьный кафетерий, поэтому класс остался практически пустым, а они, как обычно намереваясь собраться вместе даже на часовой перемене, сдвинули парты и разложили ланч-боксы (спасибо золотым рукам Квон Ынхёна и его непомерной заботе) — и всё бы прошло как запланировано, если бы Хам Дан-и не решила провести это время в школьном лазарете. Возможно, из-за нервов её действительно мучила бессонница, поэтому, возможно, её действительно одолевали мигрени, но так же это мог быть отличный повод, чтобы хотя бы на час сбежать из их компании и снова дистанцироваться. Что ж, думает Джихо, возможно, ситуацию не стоило пускать на самотёк, потому что непонятно, что эта девчонка снова вбила себе в голову, зато совершенно ясно одно: что-то трещит по швам в их отношениях, когда Хам Дан-и, не изменяя своей сути, отступает, оставляя между ними непреодолимое расстояние в тысячную шага. И если бы это было незаметно… — но замечают, конечно, все. — Как будто она захочет об этом говорить, — вздыхает Джихо и складывает руки на груди: чёрт бы побрал эту дурёху, ну сколько же с ней головной боли. — Наверное, мама чувствует себя виноватой, — вяло тянет Джуин, посматривая краем глаза на пустующий стул рядом с собой. Как только Дан-и начинает себя так вести, Джуина словно перемыкает, и Джихо иногда хочется скабрёзно посмеяться ему в лицо: ну как оно, теперь интересно? Понятное дело, он так не делает. Потому что знает каково. — Но никто ведь её не винит, — тихо отзывается Ю Чон-ён, занимая место рядом с Квон Ынхёном. Не считая Дан-и, для полной компании им не хватает Бан Ёрён, но её вызвали к классному руководителю, чтобы получить распечатки, так что прийти она должна с минуты на минуту — и вот тогда они уже будут выяснять, что делать дальше: в конце концов, подруга детства должна лучше знать, как поступать в таких ситуациях. Если бы, конечно, не одно «но». В вопросах, касающихся Хам Дан-и, Бан Ёрён становилась гиперэмоциональной. И это было не меньшей проблемой, чем избегание. Джихо вздыхает. Честное слово, сколько с ними головной боли. — Даже если никто её не винит, она всё равно может чувствовать себя виноватой, — говорит Джихо и цепляет палочками рис. — Хуже всего, что мы были там и всё слышали, но делаем вид, что не замечаем слона в посудной лавке, и она может ждать, когда мы первыми поднимем этот вопрос, и если избегание для неё — лучший способ обдумать ответ или придумать оправдание, то мы и дальше можем делать вид, что ничего не случилось, пока она не созреет. — Мы можем просто сказать, что всё в порядке, — отвечает Ю Чон-ён. Джуин мотает головой. — Не думаю, что это вариант. Только у вас с мамой получается делать вид, что ничего не произошло, потому что это ваш способ общения, — от слов Ву Джуина у Джихо моментально сводит зубы, — но с нами… Чем больше мы молчим, тем сильнее отдаляемся. И мне это совсем не нравится. «Как будто это хоть кому-то может нравиться», — мрачно думает Джихо, не замечая, как вернувшаяся Бан Ёрён занимает между ним и Джуином пустующее место — то, которое предназначалось Хам Дан-и. — Дан-а решила не обедать? — первым делом спрашивает Бан Ёрён, удивлённо глядя на закрытый ланч-бокс. — Ты не встретила её по пути? — Я заглянула в лазарет, она дремала. Но я думала, она сначала пообедала. Ах, наверное, надо ей отне… — Сядь. — Джихо откладывает палочки и складывает ладони в замок: не то чтобы у него пропадает аппетит, но в горле встаёт горьковатый ком, потому что все разговоры о Хам Дан-и так или иначе отдают горечью. — Хам Дан-и ясно дала понять, что не хочет нас видеть. — Джихо тяжело сглатывает. — Раз так, мы на какое-то время всё же оставим её в покое. — Не решай за других, Ын Джихо! — моментально взрывается Бан Ёрён, словно Джихо нанёс ей личное оскорбление. — Как я могу её оставить? Она же будет совсем одна, а если она… если… Разговаривать с Бан Ёрён о Хам Дан-и — это как биться лбом об стену: больно и бестолково, и им, если честно, сложно понять, чего в таком трепетном отношении больше: чувства гордости, вины или искренней самозабвенной любви. В каком-то смысле Джихо завидует: у Бан Ёрён сто и один способ быть рядом с Дан-и и доказывать ей свою преданность, но сейчас, спустя полтора года, почему-то злорадно тешит мысль о той нехорошей ссоре, об игнорировании, о недомолвках и непонимании — о коротком и болезненном разрыве, который оставил незаживающую гноящуюся рану. Джихо не любит её трогать, но — трогает, потому что только так может утихомирить Бан Ёрён. — Опять сомневаешься в её решении? Бан Ёрён реагирует остро: пунцовеет и стискивает кулаки. И хотя Джуин стекленеет глазами, и Квон Ынхён отводит взгляд, Джихо думает, что так правильнее, ведь это не значит, что они бросают Хам Дан-и — это просто значит, что они оставляют ей пространство для манёвра, дабы она не чувствовала себя загнанной в ловушку и вынужденной поступать так, как от неё ожидают; ведь Джихо знает, на что способны загнанные в тупик испуганные животные. (Сравнивать Хам Дан-и с испуганным животным не совсем правильно, но он вспоминает её злые глаза на грани слёз — и думает о продрогшей кошке, которой некуда бежать, но чужие руки настойчиво к ней тянутся, чтобы потрогать. «Не трогай» — шипит кошка. Её не понимают). — Ладно, хорошо, — задыхаясь наконец произносит Бан Ёрён, и взгляд у неё горит так, будто она готова убить Джихо на месте, — но если ей станет хуже… если что-то произойдёт, я спущу с тебя шкуру, Ын Джихо, клянусь, я это сделаю. «Не я первым сделал ей больно», — думает Джихо, но к клятве относится серьёзно, потому что не только Бан Ёрён — все смотрят так, будто готовы идти двигать горы, лишь бы Хам Дан-и снова не закрылась в свой неприступный панцирь. — Видимо, она решила пропустить урок, — рассеянно говорит Ю Чон-ён, когда до звонка остаётся десять минут, и школьники начинают лениво рассредотачиваться по классам и занимать свои места. Джихо не смотрит на часы; он небрежно оглядывает оставшуюся четвёрку: сонного и разбитого Ю Чон-ёна; задумчивого Ву Джуина, который не выпускает из рук телефон; взволнованную отсутствием подруги Бан Ёрён, которая не может перестать вертеться на месте и постоянно поглядывать на распахнутую дверь; и Квон Ынхёна… Джихо поднимает голову с ладони и обводит класс взглядом, но быстро понимает: Квон Ынхёна здесь нет. Не то чтобы это странно, но в зону его ответственности входит также присматривать за посещаемостью и в случае прогулов или внезапных инцидентов сообщать о них классному руководителю, поэтому в преддверии звонка Квон Ынхён обычно всегда остаётся в классе, так что когда привычный алгоритм чьего-либо поведения даёт сбой (это не касается Хам Дан-и, никогда не касается), Джихо чувствует это — назойливое, удушающее, липкое. Чувство потери контроля. Хуже всего осознание, что он знает, где сейчас Квон Ынхён: есть всего один человек, который может внести хаос в их выхолощенную жизнь. И этого человека, естественно, тоже нет в классе. — Ты куда? — вскидывает голову Джуин, когда Джихо встаёт с места. Не то чтобы ему действительно необходимо скрывать, куда он направляется — возможно, по его лицу и так всё ясно, — но Джихо бросает расплывчатое «сейчас вернусь» и вылетает из класса под трель звонка. На выходе сталкивается с идущим навстречу учителем, бормочет что-то про больную голову или ещё какую-то ерунду, отмахивается, когда ему предлагают попросить дежурного проводить до лазарета, и, возможно, он взаправду выглядит болезненно или как минимум как-то не так, потому что учитель делает озабоченное лицо, хлопает по плечу и желает побыстрее поправиться. Ын Джихо сдавленно улыбается в ответ. К сожалению, его болезнь не лечится аспирином. До самого лазарета коридоры тихи и пустынны, так что всё, что слышит Джихо — отзвук собственных шагов и отчаянное биение сердца. Счёт на дыхание не делает лучше; ладони мерзко потеют, и приходится сдерживать порыв вытереть их о форменные брюки; но чем ближе цель, тем сильнее трещины в маске, тем беспощаднее буря внутри. Нет никаких универсальных рецептов, как держать эмоции под контролем, когда тебе пятнадцать и ты беззаветно влюблён; но даже если бы и существовали, нет никакой вероятности, что они смогли бы помочь в столь безнадёжном случае, потому что всё, что касается Хам Дан-и, никогда не поддаётся логике и выходит за любые рамки понимания. Это, естественно, сбивает с толку. Это, естественно, делает жизнь Ын Джихо невыносимой. Мог бы он от этого отказаться, если бы ему пророчили безоблачное ясное будущее? Однозначно нет. Ведь дело не столько в Хам Дан-и, сколько в его наполненном чувствами и трепетом сердце — наполненном настолько, что иногда кажется: однажды оно не выдержит и разойдётся по швам — и тогда Джихо не останется ничего, кроме как лелеять крошки — всё, что от него останется в этой всепоглощающей любви. Вероятно, этот исход так же неминуем, как неминуема катастрофа, но было бы непростительно перекладывать ответственность за собственные чувства на Дан-и — даже если она слишком жестока в своём неведении. Джихо терпелив, а вода точит камень. Осталось лишь понять, что падёт первым: плотина отчуждения Дан-и или дамба, сдерживающая его непомерную нежность. Пока единственная преграда — это дверь в школьных лазарет. Она едва приоткрыта, но этого достаточно, чтобы увидеть и Квон Ынхёна, расположившегося на стуле возле койки, и маленькую беззащитную спину Хам Дан-и. Джихо делает шаг — если Дан-и спит, какого чёрта ты до сих пор здесь? — но Квон Ынхён протягивает руку, касается кончиков волос Дан-и, поправляет край простыни на её плече. Дан-и дёргается, но не оборачивается. Не спит. — Тебе не обязательно закрываться от нас, Дан-и, — тихо говорит Квон Ынхён, сильнее наклоняясь над её головой, словно хочет скрыть от любого посягательства извне. — Мы здесь для того, чтобы ты не оставалась в одиночестве. Ты ведь знаешь, мы всегда на твоей стороне. Вероятно, увещевания Квон Ынхёна дают свои плоды — сколько до этого он проговорил с ней? вряд ли Джихо хоть когда-нибудь узнает, — потому что Дан-и приподнимается на локте и наконец оборачивается. Отсюда не видно её лица, и профиль наполовину закрывают волосы, но Джихо почему-то кажется, что у неё воспалённые от слёз глаза и покрасневшая со сна щека. Голос Хам Дан-и слаб и отчего-то полон подспудной ярости, когда она наконец размыкает губы: — Разве я этого заслуживаю? «Дурочка, ты заслуживаешь всего», — с изнуряющей нежностью думает Джихо. Он — они все — знают, откуда дует ветер, кто бросает в безмятежную гладь неуверенности Дан-и злые камни, кто не даёт утихнуть её надрывности и бередит нарывы — и ничего не могут с этим поделать. Сколы на фасаде очевидны, даже если Дан-и научилась их красиво маскировать. — А почему ты этого не заслуживаешь? — спрашивает Квон Ынхён. Сейчас, как и всегда, он — оплот спокойствия и уверенности, незыблемость посреди шторма, добрый старший брат. Идеальная роль, идеальный её исполнитель. Возможность подобраться так близко отчасти компенсирует бесперспективность их общего будущего. Или Джихо хочется надеяться. Дан-и молчит. — Дан-и, — говорит Ынхён, поднимая руку, но замирает, так и не коснувшись. Да, усмехается Джихо, именно так и выглядит безнадёжность, которую ты прячешь в любую обёртку, лишь бы забыть, какой у неё на самом деле вкус. — Если ты не хочешь говорить сейчас, мы закроем эту тему и просто сделаем вид, что ничего не произошло. Я не хочу на тебя давить. Будь его воля, он бы обернул Дан-и в пузырчатую плёнку и сдувал с неё пылинки, но Дан-и — Дан-и никогда и никому не позволит носиться с ней как с хрустальной. Даже если от неё в конечном итоге останутся только стеклянные крошки. Джихо прижимается затылком к стене и прикрывает глаза. — Нет, — голос звенит непролитым слезами — теми, что зарождают море, — разве я заслуживаю этого? — Наверняка она заламывает пальцы, бередит заусенцы, трёт кончики волос — Джихо легко представить все эти нервные привычки, которые он мог наблюдать в непосредственной близости и которые выучил назубок. — Я ведь… я ведь стараюсь, я из кожи вон лезу, чтобы хотя бы добраться до той планки, которую передо мной поставили, но что бы я ни делала, как бы ни старалась, этого никогда недостаточно, потому что… потому что есть эталон, который я никогда не смогу достичь. Им ведь нужна идеальная дочь, но есть только я, неидеальная, некрасивая, никудышная, бестолковая, и когда я прошу, всего лишь прошу хотя бы капельку понимания, я получаю в ответ «но ты же не…». Я никогда не, Ынхён. Я никогда не буду достаточно хороша, чтобы они сказали «ты молодец». Я никогда не буду достаточно стараться, чтобы они сказали «это достойный результат». Я всегда, всегда буду в чём-то уступать, в чём-то не соответствовать их ожиданиям, пока однажды у меня просто не опустятся руки. А я хочу… хочу, чтобы они увидели меня, понимаешь? Но та я, которую они видят, — это сплошное разочарование. Я просто… я очень устала с этим бороться, понимаешь? И мне кажется… мне кажется, что однажды… Море лижет скалы и баюкает чаек; соль выжигает горло и глаза. Джихо кусает губы, потому что чужая боль бьётся под лопаткой обжигающим откровением, и волнорез взвывает, не в силах справиться с подступающим штормом. Всё это время капли падали медленно, беззвучно и невидимо, и какая-то из них стала зачатком лужи, лужа ширилась, пока не образовала протоки, а в какой-то момент обратилась морем. Сопутствующий вопрос горек. Они все ходят по кромке этого моря, в неопределённом ожидании, когда оно наконец выйдет из берегов. Какая капля станет началом потопа? Или, может, разбудит цунами? А если отнимать от него по капле, смогут ли они однажды осушить эту бездонную боль?.. — Давно ты тут? Джихо отворачивается от внимательного взгляда Ынхёна. Цедит: — Достаточно. Ынхён задумчиво кивает и, перешагнув порог медкабинета, плотно закрывает за собой дверь. — Уснула, — говорит он вполголоса, словно всё идёт так, как и должно, — сказала, что постарается прийти к следующему уроку. Ты ведь всё слышал? Джихо нервно поводит плечом. Это не та тема, которую он бы хотел обсуждать, но — надо. И не только между собой. Хотя не то чтобы Джихо уверен, что у них есть какие-то козыри на руках, чтобы хотя бы минимизировать потери от грядущей катастрофы. В конце концов, им всё ещё пятнадцать — и они всё ещё зависимы от родительского мнения. — Мы знали, что у них всё сложно, — вздыхает Джихо, — но это… это не тот случай, когда мы можем вмешиваться. Это просто неразумно. Квон Ынхён молча смотрит на дверь. Джихо знает этот взгляд: он всё ещё не здесь, он всем своим существом рядом с Дан-и, обнимает её, кутает в одеяло, ласково гладит по голове, сдерживая более интимные порывы. Думает, как спасти свою принцессу из драконовой башни. Джихо думает: «Мы не в сказке», — и отводит взгляд. — И она… вряд ли скажет нам спасибо. Ынхён моргает. — Я делаю это не ради её «спасибо». — А ради чего? — усмехается Джихо. «А. Это опасно». Капля, способная разбудить цунами, — вот, что Джихо видит в глазах Квон Ынхёна.