Хрип, сип и иже с ними

      Хоровики по словам преподавателей фано – однорукие , а Тэйлор, что забавно, ещё и безголосый.       Он не представляет своей жизни без музыки. Каждый момент пронизан заевшей в голове мелодией, совершенно нормально внезапно вспомнить что-то и запеть в голос, не слишком громко, но и не стесняясь, привычно постоянно что-то мурлыкать под нос или глубокомысленно скрипеть вокализную чепуху тогда, когда становится скучно. Тэйлор – музыкант до мозга костей, выходец музыкальной школы и городской епархии, мелодиями цветёт и дышит. Это просто неотъемлемая часть жизни, данность и величайшее благословение.       А затем Тэйлор начинает замечать, как просыпается с утра, а связки странно дрожат и звучат наравне с расстроенной струной гитары, как голос не приходит в норму в течение целого дня осторожных распевок и отчаянных откровенно бессмысленных фраз в воздух. Как всё чаще и чаще болит горло, как быстро заканчивается дыхание, как после пения ему ощутимо дискомфортно, почти больно. Тэйлор начинает сомневаться, поёт ли на опоре .       Просачивается беспокойство.       Не посадил ли он связки ?       Какая шутка – лишиться голоса студенту дирижёрско-хорового отделения музыкального колледжа. Браво, Тэйлор, возьми медальку, сведи себя с ума от беспокойства и перекрой себя до неузнаваемости.       Тэйлор, общительный, радостный и теперь перманентно напуганный, замолкает. Шёпот сильнее напрягает связки , чем даже обычная речь, разговоры уходят в ноль. Тэйлор боится и не хочет переставать петь; он не издаёт ни звука за пределами хора, бережёт себя сугубо для него.       Он не хочет терять голос до колотуна. Неужели и вправду посадил связки? Но так старался же этого не сделать! Вроде всегда пел на дыхании, диафрагмой, слышал от других, что поёт не на связках, так как так получилось?       Тэйлору по-человечески страшно. Преподаватели смотрят со странным пониманием, как смотрят на пианистов, переигравших руку к экзамену, скрипачей, едущих на диагностирование туннельного синдрома и гитаристов, стеревших пальцы в кровь. Тэйлору тошно.       Безголосый хоровик – чего он стоит?       Мёд, ромашка, шарфы, бережное отношение – ничего не помогает. Тэйлор в отчаянии, истерике и держится только на подруге-теоретике Кэйдж, оставшейся рядом единственным оплотом здравомыслия. Она уговаривает его, впавшего в уныние, сходить к врачу, записывает на приём и утешает во время истерики после похода в больницу – повреждения связок.       Восстановление продолжалось ни много ни мало год. Тэйлор в колледже существовал с переменным успехом, дирижировал, страдал на гармонии и зарубежной истории музыки, не пел и увядал.       А когда голос вернулся и перестал так безбожно сбоить, это всё равно было не то: горло всё ещё болело, быстро уставало, он больше не мог петь теноровую партию и периодически возвращался к беспомощному хрипу. Возможно, это Тэйлора и сломало.       Пока остальные прогрессировали, он как был, так и остался – однорукий и безголосый.       Незавидная доля.