Часть 1

Она приходит в полночь. И вся пахнет карамелью, тёмным пивом и ночными улицами. Дамиано ворчит, кажется, что-то про то, как он никогда с ней не выспится. — Странно, что ты ещё надеешься, - говорит она. И смеётся, хрипло, рвано и коротко. Так смеётся только Виктория. Madonna, никто другой не издаёт такие ужасные звуки. Он нарочито натягивает одеяло на голову, хотя в номере жарко. Вечерний Рим никогда не баловал прохладой, а в это лето особенно. Виктория ложится, и его почти в ту же секунду обдаёт теплом и усилившимся запахом карамели. Дамиано пытается не обращать внимания на её сладкие духи и переворачивается на спину. — Спят? — спрашивает Виктория, и ему не нужно открывать глаза, чтобы видеть, как она кивает в сторону соседней комнаты. Он отрицательно хмыкает в ответ, пытаясь скрыть своё удивление: — Празднуют. — А ты? — А я здесь, как видишь. Почему-то он был уверен, что она, Томас и Итан остались в том баре в Парионе. Виктория молчит, но надолго её не хватает, и она только бесцеремонно тормошит его за плечо. — Нет, мы зажгли сегодня. Ты видел их лица? — Видел. По недовольному сопению становится понятно, что она ожидала другой реакции. Пусть. Дамиано нравится её дразнить. Естественно, он рад: разве кто-то из них мог ожидать, что однажды тысячи людей будут петь вместе с ними посреди огромного Чирко Массимо? — А я была на свидании, — никак не угомонится она, и ему нужны несколько секунд, чтобы вообще воспринять то, что она сказала. Ещё пару — чтобы убедиться, что она не шутит. И ещё мгновение, чтобы по голосу понять, что ничем хорошим это свидание не закончилось. — И как? — всё же осторожно спрашивает он, и чувствует рядом горячую шероховатую кожу. Виктория молчит, и он всё же делает над собой усилие, чтобы посмотреть на неё и убедиться, что она не плачет. — Ma é un coglione*, — наконец говорит она, чересчур громко и бодро. — Un coglione totale, — послушно соглашается Дамиано. И ждёт еще немного, ожидая, пока она разразится возмущениями по поводу очередного бедного парня (который, однако, посмел её чем-то обидеть, неплохо бы свернуть ему шею в следующую субботу), но Виктория не продолжает, а только утыкается ему в плечо. Он осторожно высвобождает руку, чтобы она легла удобнее. За окном шумят машины. Знойный влажный воздух почти душит, и ему бы отодвинуться, но он почему-то об этом не думает. — Сколько ты выпила? — Немного. Дамиано сжимает её в объятиях так сильно, что у неё нет выбора, кроме как сдавленно пропищать: — Две бутылки! Пусти. Он раздумывает — а карамель снова ударяет ему в нос, ma che cazzo, — прежде чем в самом деле отпустить. Но руку с её рёбер не убирает. Иногда ему кажется, если обнять её слишком крепко — непременно сломаешь. Потом, правда, она всегда доказывает обратное, тыча в бок с неожиданным упорством и жестокостью. — Могу себе позволить, — упрямо заявляет Виктория и отворачивается. — Винченцо, когда это я тебе что-то запрещал? Дамиано видит над её взлохмаченной макушкой, как она что-то считает на пальцах, и протягивает руку, чтобы взять её ладошку в свою. Нащупывает прохладный ободок кольца на среднем пальце. И на большом. Боже, вздумай она продать все свои кольца, сколотила бы неплохое состояние, приходит ему в голову. — Мне жарко, пусти. — Тебе жарко, потому что ты пьяна, дурочка. — Ну да, совсем не потому, что ты на меня залез. — Конечно, нет. Виктория переворачивается обратно, только чтобы оттолкнуть его и упереться руками в плечи. Толкает ногой и смеётся, смеётся без конца, когда он притворно охает от боли. — Дурочка. Он поднимается на локтях и видит, как безумно блестят её влажные глаза — точно пьяная. Виктория дышит часто, как будто пробежала марафон. Он всё ещё смотрит на неё: смотрит на прилипшие к мокрому лбу растрёпанные волосы, смотрит, как раскрываются-закрываются губы. Она замечает это и икает, пытается рассмеяться снова, но у неё не выходит. Вместо этого только невозмутимо поднимает руку и проводит тёплыми пальцами по его ключицам. «Il ballo della vita», — скорее угадывает, чем слышит он, потому что голос её неясный и путаный. Ему хочется сказать что-то вроде: «Надо же, Вик, мы умеем читать», — но он вовремя заставляет себя прикусить язык. Убирает волосы ей за ухо, и в какой-то момент понимает, что мозг от него находится примерно на том же расстоянии, что Милан от Палермо. Виктория тоже это чувствует, потому что замирает в напряжённом ожидании. Ему почему-то кажется, что ей снова шестнадцать, что она снова та упрямая девочка, которую он увидел первый раз в лицее Кеннеди. Девчонка, которая ненавидит юбки, обожает громкую музыку, бас-гитару и шоколадное мороженое. И сейчас она смотрит на него во все глаза и ловит каждое его движение — не со страхом, ему хочется думать, что не со страхом, потому что он прекрасно знает, что её тревожит. Он прекрасно знает, какую грань нельзя переходить, и… не переходит её, а только отстраняется. Всего секунда недоумения в её взгляде (он с какой-то болью видит смешанное с ним облегчение), и она снова овладевает собой, превращаясь в де Анджелис с невозможным смехом. — Кажется, меня тошнит, — бормочет она и прикрывает рот рукой. Дамиано закатывает глаза так, чтобы она видела, и качает головой. Виктория сползает с кровати, слишком поспешно, шлёпает босыми ногами в ванную. И не оглядывается.