Часть 21 Приманка для перфекциониста

Отчет был отправлен. Я стояла у окна, опираясь лбом о холодное стекло, и пыталась привести в порядок собственные мысли, которые метались, словно испуганные птицы в клетке. Данные были собраны, закономерность выявлена. Но вместо удовлетворения я чувствовала лишь тяжелую, давящую усталость. Каждое такое глубокое погружение в мир моих маленьких разведчиков отнимало частичку меня самой, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. Два возможных места следующего нападения. Одно — кондитерская «Сладкая фея» с ее розовыми стенами и запахом ванили. Другое — строгий, минималистичный кофейный бутик «Зерно». Какой из них он выберет? Или... выберет оба? Нужно предупредить Куникиду, выставить наблюдение. Но обычное наблюдение бесполезно. Он не оставляет следов. Мой взгляд упал на коробку с камнями, стоявшую в углу мастерской. Черный обсидиан с кровавой прожилкой, который я держала в руках всего пару дней назад. Мысль, стремительная и ясная, пронзила усталость, как молния. Если он помечает территорию... если он отпугивает все живое... может, стоит оставить ему весточку? Не живую. Не органическую. Нечто, что он не сможет стереть или упорядочить. Нечто, что будет ждать его, как немой свидетель. Я подошла к коробке и вынула тот самый кусок обсидиана. Он был холодным и тяжелым в ладони. Затем я взяла самый маленький и острый резец. Я не планировала создавать произведение искусства. Мне нужен был знак. Символ. Предупреждение. Я снова закрыла глаза, но на этот раз не для того, чтобы видеть. Я искала конкретных муравьев-сборщиков из двух ближайших к подозреваемым местам колоний. Я нашла их легко — их нервное, целенаправленное движение было знакомым узором на карте моего сознания. Я послала им не запрос, а приказ. Тихий, но неоспоримый, как закон природы. Возьмите. Отнесите. Оставьте. Я мысленно показала им камень, ощутила его вес и текстуру, указала конкретные точки в обоих заведениях — узкую щель под плинтусом за витриной в «Сладкой фее» и пространство за вентиляционной решеткой в подсобке «Зерна». И я почувствовала, как они откликнулись. Десятки маленьких существ изменили свои маршруты, движимые не инстинктом, а моей волей. Это было странное ощущение — словно я стала нервной системой гигантского, раскинувшегося по всему городу организма. Открыв глаза, я положила обсидиан на пол у балконной двери, которую оставила приоткрытой. Минуту спустя я увидела, как первые разведчики появились на пороге. Они двигались странно синхронно, не так, как обычно. Они окружили камень, ощупали его усиками, и затем, объединив усилия, потащили его в щель между дверным косяком и стеной. Их путь был невидим и беззвучен. Послание отправлено. Теперь жди. Камень будет лежать там, в сердце его будущего «творения». Немое свидетельство того, что здесь побывала кто-то еще. Кто-то, кого не так просто стереть. Силы окончательно покинули меня. Я кое-как доплелась до спальни и рухнула на кровать, не раздеваясь. Сон накатил мгновенно, тяжелый и без сновидений, как обморок.

***

Меня разбудил настойчивый звонок телефона. Я с трудом открыла глаза. За окном был серый, предрассветный час. На экране телефона горело имя «Куникида». — Сато, — его голос был резким, без предисловий. — Ты была права. «Сладкая фея». Ночью. Тот же почерк. Я села на кровати, прогоняя остатки сна. —И камень? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. На другом конце провода наступила короткая пауза. —Камень? Какой камень? — Маленький кусок черного обсидиана. Он должен быть в щели под плинтусом у главной витрины. Послышались приглушенные шаги, скрип, и затем голос Куникиды, в котором прозвучало неподдельное изумление: —Он здесь. Как ты...? Неважно. Приезжай. Сейчас же. Я повесила трубку. Не было чувства торжества. Лишь холодная, безразличная уверенность. Я встала, плеснула ледяной воды в лицо, снова нанесла свой защитный слой пудры и туши. Маска была надета. Можно было выходить. Кондитерская «Сладкая фея» была похожа на картинку из глянцевого журнала, которую кто-то довел до абсурда. Каждая пирожная лежала на идеально выверенном расстоянии от другой. Ложки были разложены веером с геометрической точностью. Воздух пах не сладостями, а стерильной чистотой, как в операционной. Куникида и Дазай уже были на месте. Дазай с любопытством разглядывал узор на кафельном полу, а Куникида с мрачным видом держал в руке мой обсидиан, завернутый в носовой платок. — Объясни, — потребовал Куникида, протягивая мне камень. — Это сообщение, — сказала я просто, беря камень. — Он помечает территорию, отпугивая все живое. Я оставила ему нечто неживое. Немого свидетеля. Чтобы он знал, что его кто-то ждал. Дазай тихо свистнул. —Браво, соседка! Поэтично и практично одновременно. Настоящее искусство. — Это не искусство, — поправила я его, глядя на идеальный, безжизненный порядок вокруг. — Это... констатация факта. Он здесь был. И я здесь была. До него. И я все еще здесь. Даже когда все следы жизни стерты, память остается. В камнях. В трещинах на полу. В моей собственной, проклятой голове. Я повернула камень в руках. И замерла. На той самой поверхности, что была обращена к стене, куда его положили муравьи, проступил тонкий, едва заметный узор. Не естественная текстура камня. Это были линии. Четкие, геометрические. Крошечный, идеально ровный квадрат, вписанный в окружность. Он не просто нашел камень. Он... ответил. Оставил свой собственный, педантичный знак на моем послании. Значит, разговор начался. Не на словах, а на языке порядка и камней. Что ж, «Призрак Горничной». Готов поспорить, у тебя ужасный вкус. Но в геометрии... в геометрии ты, черт тебя дери, безупречен. Я сжала обсидиан в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Острая, ясная боль пронзила усталость. Игра была опасной. Но впервые за последние несколько дней я почувствовала не пустоту, а нечто иное. Нечто острое, живое и безрассудное. Я стояла среди стерильного великолепия кондитерской, сжимая в руке камень с его идеальным геометрическим ответом. Воздух был густым и безжизненным, словно в гробнице. Дазай расхаживал между столиками, водя пальцем по поверхностям в поисках несуществующей пыли. — Любопытно, — протянул он, останавливаясь перед стеллажом с пирожными. — Он не просто расставил всё по линеечке. Он выровнял кремовые розочки на каждом эклере под одним углом. Это уже не перфекционизм. Это... божественное провидение меломана, помешанного на симметрии. Куникида мрачно сверлил взглядом кассовый аппарат, где все купюры были разложены по номиналу и аккуратно перевязаны ленточками. —Нам нужен план. Мы не можем охранять каждое заведение в городе. Я переложила камень из руки в руку, ощущая его холодную тяжесть. —Мы и не будем охранять, — сказала я тихо. — Мы устроим ему встречу. Оба детектива повернулись ко мне. Дазай с живым интересом, Куникида — с привычным подозрением. — У тебя есть идея? — спросил Куникида. — У него есть шаблон, — объяснила я. — Он выбирает места с определённой геометрией пространства. Высокие потолки, минимум перегородок, много стеклянных поверхностей. Ему нужно «чистое полотно». — Я обвела взглядом зал. — И он работает ночью, когда никого нет. Значит, ему нужна тишина и уединение. Дазай поднял бровь. —Ты предлагаешь подсунуть ему такое место? С приятным бонусом в виде нас? — Не совсем, — я положила камень в карман. — Я предлагаю создать идеальную ловушку. Место, которое будет соответствовать всем его критериям, но где каждая линия, каждый угол будут работать против него. Куникида нахмурился. —Это рискованно. Мы не знаем пределов его способности. — Но мы знаем его слабость, — парировала я. — Его одержимость порядком. Он не сможет пройти мимо хаоса, который нужно упорядочить. Особенно если этот хаос будет тщательно спланирован. Как и я не могу пройти мимо незавершённого узора. Как он не смог пройти мимо моего камня. Мы не так уж отличаемся, этот призрак и я. Оба пленники своих собственных правил. Мы вернулись в Агентство на рассвете. Я прошла прямо к своей новой мастерской, оставив Куникиду и Дазая обсуждать детали операции. Мне нужна была тишина и концентрация. Доставая инструменты, я чувствовала странное спокойствие. Впервые за много дней у меня была четкая, осязаемая цель. Не бегство от прошлого, не попытка склеить разбитое настоящее, а простая, ясная задача: перехитрить того, кто считал себя хозяином порядка. Я взяла лист бумаги и начала чертить. Не план помещения. Схему. Сложную, многоуровневую композицию из линий и углов, где каждая деталь выглядела бы как случайный беспорядок, но на самом деле была тщательно выверенным дисбалансом. Асимметрия, которая кричала бы его перфекционистской натуре громче, чем любой хаос. Он ищет чистые линии? Я дам ему ломанные. Он хочет симметрии? Я создам иллюзию порядка, которая рассыплется при ближайшем рассмотрении. Пусть попробует навести тут порядок. Это будет все равно что пытаться приручить ураган. Я работала несколько часов, погруженная в процесс. Внезапно меня отвлекло тихое движение у двери. Я подняла взгляд. В дверном проеме стоял Рампо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к чертежам, разбросанным по столу. Он стоял неподвижно, его лицо было бледным и сосредоточенным, пальцы сжимали край дверного косяка так, что костяшки побелели. — Это твоя ловушка? — его голос прозвучал тихо, без обычной театральности. Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Его присутствие снова ощущалось как физический удар. После дней молчания, после ледяного игнорирования... — Слишком сложно, — он сделал шаг вперед, все еще не глядя на меня. Его глаза бегали по схемам. — Он почует неладное. Ему нужен вызов, но не оскорбление. Ты предлагаешь ему головоломку, которую невозможно решить. Он просто развернется и уйдет. Он протянул руку и ткнул пальцем в самый центр моего чертежа. —Здесь. Сделай видимый изъян. Что-то, что можно исправить. Приманку. Идеальный беспорядок, у которого есть... решение. Я смотрела на его палец, упирающийся в бумагу, на напряженную линию его плеч. Он анализировал. Работал. Как будто ничего и не произошло. Как будто между нами не лежали недели молчания и пропасть, которую я сама же и вырыла. — Почему? — слово вырвалось у меня прежде, чем я успела его остановить. — Почему сейчас? Он замер. Его рука медленно опустилась. Наконец-то он поднял на меня взгляд. И в его глазах не было ни злости, ни безразличия. Там была та же усталость, что грызла и меня. И что-то еще... смиренная, горькая ясность. — Потому что это головоломка, — тихо сказал он. — А головоломки... я не могу их игнорировать. Даже если они... особенно если они... — он не договорил, отвернулся и вышел из комнаты так же внезапно, как и появился. Я осталась сидеть, глядя на пустой дверной проем, с бешено колотящимся сердцем. Его слова висели в воздухе, незаконченные, но понятные до боли. «Особенно если они... твои». Черт возьми. Черт возьми. Он сломал свою собственную блокаду. Из-за головоломки. Из-за работы. Из-за... меня. Я снова посмотрела на свои чертежи. На точку, куда он ткнул пальцем. Он был прав. Мой план был слишком идеален в своем несовершенстве. Слишком личным. Слишком злым. Я взяла карандаш и провела толстую, небрежную линию через центр композиции. Прорыв. Дыру в логике узора. Приманку. Хорошо, гений. Получай свою приманку. Но помни — на другом конце лески сижу я. И на этот раз я не отпущу. Следующие сорок восемь часов прошли в лихорадочной подготовке. Мы нашли подходящее место — заброшенную галерею современного искусства в том же районе. Помещение с высокими потолками, бетонными стенами и минимумом перегородок. Идеальное «чистое полотно» для нашего призрака. Под предлогом подготовки к несуществующей выставке мы получили доступ. И начали создавать наш тщательно спланированный хаос. Я руководила операцией, отдавая тихие, четкие указания команде монтажников, нанятых Агентством. Мы расставляли мебель под немыслимыми углами, вешали картины криво, нарочито несимметрично. На пол я велела рассыпать кучу разноцветных пластиковых шариков — они выглядели как случайно рассыпанные, но их расположение было выверено до миллиметра, чтобы создать максимально раздражающую для перфекциониста картину. Беспорядок должен быть идеальным. Каждая деталь должна кричать о необходимости немедленного упорядочивания. Он не устоит. Не сможет. Рампо появлялся периодически. Он не смотрел на меня, не разговаривал со мной. Он просто бродил по помещению, изучал наш «творческий беспорядок», иногда вносил мелкие поправки — сдвигал один из шариков на пару сантиметров влево, чуть сильнее перекашивал раму картины. Его молчаливое участие было одновременно мучительным и невероятно ценным. Он доводил приманку до совершенства своим безошибочным чутьем. Куникида, наблюдая за этим странным дуэтом, только хмурился и проверял расстановку скрытых камер и датчиков движения. Дазай же, напротив, казался невероятно довольным происходящим. — Знаете, — сказал он как-то раз, застав меня за коррекцией угла наклона одного из стульев, — есть в этом какая-то извращенная романтика. Вы вдвоем создаете идеальный беспорядок, чтобы поймать того, кто одержим идеальным порядком. Почти как брак. Я не удостоила его ответом, но щеки предательски покраснели. К счастью, в полумраке галереи это было незаметно. Наконец все было готово. Мы покинули галерею, оставив двери незапертыми — приглашение. Снаружи, в засаде, расположились Куникида, Ацуси и Кёка. Я и Дазай должны были наблюдать из фургона с оборудованием в соседнем переулке. А Рампо... Рампо заявил, что будет наблюдать «отдельно». Он исчез, оставив после себя лишь легкий запах мармелада и чувство незавершенности. Ночь опустилась на город. В фургоне было душно. Я сидела перед мониторами, на которые выводилось изображение с камер. Галерея лежала в темноте, освещенная лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь высокие окна. Наши криво расставленные стулья и перекошенные картины отбрасывали причудливые, искаженные тени. Дазай сидел рядом, непривычно молчаливый, его внимание было приковано к экранам. — Волнуешься, соседка? — наконец тихо спросил он. — Нет, — ответила я, и это была правда. Внутри меня было странное, ледяное спокойствие. Ожидание хищника. — Я уверена, что он придет. — Не сомневаюсь, — он кивнул. — Вопрос в другом... что он сделает, когда поймет, что это ловушка? Он попытается навести порядок. Даже зная, что это ловушка. Его одержимость сильнее инстинкта самосохранения. Как и моя... моя одержимость поймать его. Мы ждали. Часы тянулись мучительно медленно. Я следила не только за камерами, но и за своими «разведчиками». Я рассеяла по площади десятки муравьев, создав живую сеть раннего оповещения. Они были моими глазами и ушами там, где камеры могли быть обмануты. И вот, без пятнадцати три ночи, я почувствовала это. Тишину. Не обычную ночную тишину. А ту самую, стерильную, мертвую тишину, что я ощущала в тех кафе. Мои муравьи замерли. Все разом. Их нервная, постоянная деятельность прекратилась, сменилась оцепенением. Они чуяли его. Приближение чего-то, что отрицало саму возможность жизни. — Он здесь, — тихо сказала я Дазаю. На экранах ничего не изменилось. Галерея была пуста и неподвижна. Но воздух, даже через камеры, казалось, стал гуще. И тогда он появился. Не в дверях. Не в окне. Он просто... возник. Стоял в центре зала, как будто был там всегда. Высокий, худощавый мужчина в безупречно чистом, почти стерильном белом костюме. Его лицо было скрыто в тенях, но я почувствовала его взгляд — тяжелый, методичный, скользящий по нашему творческому беспорядку. Он не двигался с места несколько минут, просто изучал. Затем он медленно поднял руку. И хаос начал... упорядочиваться. Стулья беззвучно съехали со своих мест, выстроившись в безупречно ровную линию. Картины на стенах выровнялись, образовав симметричную композицию. Рассыпанные пластиковые шарики покатились по полу, собираясь в аккуратные, цвет-cортированные пирамидки. Это было одновременно завораживающе и жутко. Он не прикасался ни к чему. Пространство повиновалось ему, перестраиваясь по его воле. Беспорядок уступал место холодной, бездушной геометрии. — Ничего себе, — прошептал Дазай. — Настоящий бог чистоты. Почти завидую. Я не отвечала, следя за его действиями. Он двигался к центру зала, к тому самому месту, где я по совету Рампо оставила «приманку» — нарочито небрежный, кривой мазок красной краской на полу. Он остановился перед ним. Наклонил голову. Замер. И в этот момент из репродуктора, скрытого в стене, прозвучал мой голос, искаженный модулятором: — Добро пожаловать, господин Перфекционист. Нравится наша скромная инсталляция? Он резко выпрямился. Его фигура напряглась. Он понимал, что это ловушка. — Мы восхищены вашим трудолюбием, — продолжала я, глядя на него через камеру. — Но позвольте задать вопрос. Зачем? Зачем вы это делаете? Он не ответил. Вместо этого он повернулся и медленно пошел к выходу. Казалось, он решил просто уйти. Но я знала, что он не уйдет. Не сможет. — Вы не закончили, — сказала я, и в голосе прозвучала ледяная уверенность. — Пятно. На полу. Оно нарушает гармонию. Вы не можете оставить его таким. Он замер у самых дверей. Его спина была напряжена. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки. И тогда он обернулся. Впервые я увидела его лицо. Обычное, ничем не примечательное. Но глаза... глаза горели холодным, фанатичным огнем. — Беспорядок... должен быть устранен, — его голос был тихим, но четким, без эмоций, как голос машины. — Грязь... должна быть очищена. Я... привожу мир в должный вид. Он поднял руку, и красное пятно на полу начало блекнуть, растворяться, как будто его стирали невидимым ластиком. В этот момент сработала вторая часть нашего плана. Из динамиков полилась музыка. Но не мелодичная. Это был хаотичный, диссонирующий набор звуков, специально подобранный, чтобы резать слух и нарушать любую гармонию. Он вздрогнул, словно от удара током. Его безупречный контроль дрогнул. Только на секунду. Но этого было достаточно. Из тени в углу зала вышел Рампо. Он стоял там, заложив руки в карманы, с самым обычным, почти скучающим выражением лица. — Примитивно, — произнес он тем тоном, который обычно использовал для разбора самых заурядных преступлений. — Предсказуемо. Почти скучно. Ты всего лишь раб своего импульса. Как младенец, который плачет, если игрушки стоят не на своих местах. «Призрак Горничной» застыл, глядя на него. В его глазах мелькнуло нечто — не страх, а чистейшее, незамутненное недоумение. Его идеальный мир, его миссия были осквернены не только хаосом, но и этим... этим существом, которое стояло там и смотрело на него, как на экспонат в музее. — Ты... кто ты? — просипел он. — Я? — Рампо улыбнулся своей самой холодной, самой отстраненной улыбкой. — Я тот, кто разгадывает скучные головоломки. А ты... ты всего лишь очередная ошибка в логике мироздания. И сейчас тебя исправят. В тот момент, когда все внимание «Призрака» было приковано к Рампо, из-за перекошенного дивана поднялась Кёка. Ее движение было беззвучным и стремительным. В ее руке блеснул тонкий, как игла, клинок, не предназначенный для убийства, а для того, чтобы ввести сильнодействующий транквилизатор. «Призрак» попытался отреагировать, поднять руку, но было поздно. Игла вонзилась ему в шею. Его глаза округлились от шока. Он попытался что-то сказать, но его тело уже обмякло, и он беззвучно осел на пол, который сам же и привел в идеальный порядок. Тишина. Нарушаемая лишь завыванием сирен подъезжающих машин Агентства. Я вышла из фургона и направилась к галерее. Дазай шел рядом, насвистывая какую-то веселую мелодию. Внутри царила сюрреалистическая картина. Безупречный порядок, созданный «Призраком», и в центре него — он сам, беспомощный и побежденный. Кёка и Ацуси уже обыскивали его, Куникида отдавал распоряжения по рации. А Рампо... Рампо стоял над ним, смотря вниз с тем же отстраненным любопытством. Я подошла к ним. Наш взгляд встретился. Всего на секунду. В его глазах не было ни одобрения, ни упрека. Было лишь... понимание. Понимание той странной, извращенной логики, что привела нас обоих сюда, в эту ночь, к этой победе. Он кивнул. Один раз. Коротко. И развернулся, чтобы уйти, как всегда. Но на этот раз, прежде чем исчезнуть в темноте, он обернулся и бросил через плечо: — Четыре из десяти. За драматургию. Музыкальный фон был откровенно слабым местом. И скрылся за дверью. Я осталась стоять среди идеального порядка, созданного нашим врагом, и чувствовала, как по углам губ дрожит что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Четыре. Неплохо. Для начала. В конце концов, игра только начинается. И на этот раз я знаю, что у меня есть... партнер. Какой бы невыносимой ни была его манера вести счет.