Часть 44 Одиночество

Я открыла глаза, и мир медленно проплывал передо мной, как размытая акварель. Сознание возвращалось обрывками, нехотя, словно выныривая из глубоких, тёплых вод, в которых я провела целую жизнь. Не шесть месяцев. Целую, другую жизнь. Боже... Как же всё это было реально... Я лежала, не двигаясь, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки того невероятного сна. Он был таким ярким, таким детальным, таким... протяжённым. Я помнила всё. Каждую мелочь. Помнила холод «Прогресса» — не детского дома, а фабрики по производству интеллекта. Стекло, бетон, хром. Бесконечные тесты, от которых ныли виски. Преподавателей-операторов, бесстрастно констатировавших: «Показатель усвоения 87%. Приемлемо». И тех, кого «убирали», если они не справлялись. Их пустые койки. Помнила тот единственный лучик — библиотеку и зелёную классную доску в дальнем углу, где я решала задачи для себя. И его появление. Иширо. Доброго, пухлого «дедушку» в нелепом пиджаке, который увёл меня в своё «Сияние». И как я потом поняла, что просто сменила одну клетку на другую, более изощрённую. Помнила своих настоящих, кровных — маму, папу, Ваню, Машеньку, Иринку, Сашеньку. Нашу большую, шумную, счастливую семью, которая рассыпалась в одну ночь в огне и крови. Я до сих пор чувствовала на ладони холодок того самого обсидианового осколка с кровавой прожилкой, что мама всунула мне в руку, крича: «Беги!» Помнила ледяной ужас одиночества, когда я очнулась в грязи переулка рядом с догоравшими руинами всего, что я любила. Пустоту, в которую меня отправили в «Прогресс». И ту ночь, когда отчаяние привело меня к муравьям, и я, прошептав бабушкино заклинание, стала их Королевой. У меня снова появилась семья. Безмолвная, чужая, но бесчисленная. Помнила Кайто Джея, возродившего проект «Ожерелья» — уже не щита, а оружия. Мой отказ. Пожар в лаборатории, в котором сгорели все, кто работал над проектом. Его чудовищные обвинения в мой адрес. И сделку — моё молчание в обмен на безопасность Сашеньки, чью фотографию он мне показал. Помнила годы рабства под началом Омори, серые и безрадостные, когда я была высокооплачиваемым ремесленником, лишённым права на собственное творчество. И помнила... помнила тот день, когда меня уволили. И как это странное, горькое освобождение привело меня в кафе в Йокогаме, к столу, за которым сидел раздражённый Куникида с двумя испуганными мальчишками. В Вооружённое Детективное Агентство. Помнила их всех. Ацуси с его тигром. Кёку с её мечом. Дазая с его театральными попытками суицида. И его... Рампо Эдогаву. Невыносимого, блестящего, саркастичного гения, который вечно жуёт мармелад, носит пальто в любую погоду и смотрит на мир как на набор решаемых логических задач. Я прожила во сне его историю. Историю борьбы с Портовой Мафией, Гильдией, охотниками за головами. Историю его взросления, его странной, сложной дружбы с другими. И нашу... нашу историю. От взаимного раздражения до чего-то большего. До тех тёплых, неловких, смешных и таких настоящих моментов, которые заставляли меня улыбаться сейчас, в этой постели, в Петербурге. Я помнила его панику из-за засоса. Его ворчание по поводу моего кофе. То, как он пытался всё систематизировать, разложить по полочкам, даже наши чувства. И тот последний вечер в заброшенном цирке, его слова: «Я не могу потерять тебя». Вся эта жизнь... вся эта боль, борьба, потери, обретения... это был всего лишь сон. Невероятно яркий, подробный, протяжённый сон. Продукт моего переутомлённого сознания, смешавшего реальные воспоминания о потере семьи с сюжетом прочитанной манги. Я медленно села, с трудом отлепляя себя от дивана. Комната в родительской квартире в Петербурге была залита утренним светом. Всё было на своих местах. Мои минералы на полках, книги, даже несколько томов манги «Великий из бродячих псов», которую я действительно читала перед сном. Всё было так, как и должно было быть. Снаружи доносились голоса моей семьи — живых, настоящих. Не призраков из сна, а реальных людей, завтракающих на кухне. Ваня, ставший шеф-поваром. Иринка — IT-аналитиком. Машенька — реставратором. Сашенька — студентом. Родители... они были здесь, с нами. Это — реальность. А то... то был просто побег. Побег в мир, где я была сильной, где у меня была цель, где я могла бороться. Побег от скучной, благополучной, но такой... обыденной жизни успешного минералога. Я чувствовала странную, щемящую пустоту внутри. Грусть по тому, чего никогда не было. По тем людям, которые стали мне так дороги во сне. По той версии себя, которая не сломалась, которая прошла через ад и нашла в себе силы жить дальше, любить, доверять. Я вышла на кухню, чувствуя себя немного отрешённой. Картина была идиллической и такой знакомой. Ваня у плиты, Машенька за ноутбуком, Иринка с планшетом, родители за столом. Они шутили, спорили, жили. — Ну, вот и наша соня, — сказал папа, откладывая газету. — Ксюша, может, хватит уже эти японские комиксы перед сном читать? Вчера опять до трёх ночи свет горел. Я в твои годы... — ...уже «Войну и мир» наизусть знал, — хором закончили за него я и Иринка. Я села на своё место, налила себе кофе. Его горький, настоящий вкус помогал вернуться в реальность. — Взрослый человек, — фыркнула Машенька. — Которому через месяц двадцать шесть, а он всё ещё живёт с родителями. Обычно её слова задевали меня. Сейчас же я смотрела на них и думала о том, какое это счастье — иметь такие обычные, бытовые проблемы. После кошмаров «Прогресса» и «Сияния», после битв с мафией и ментальными атак Достоевского... это была благословенная обыденность. — Кстати, о сне, — сказала я, чтобы перевести тему. — Мне сегодня приснилась... целая жизнь. Все посмотрели на меня с интересом. — Ну? — подал голос Сашенька. — Снова про камни, которые ожили? — Хуже, — я сделала глоток кофе. — Мне приснилось, что я работала детективом в Японии. С суперспособностями. И там был... один человек. Невыносимый зануда, который вечно всё знал заранее, ходил в пальто в тридцатиградусную жару и постоянно жевал мармелад. Воцарилась короткая пауза. — Звучит как твой идеальный мужчина, — серьёзно заключила Иринка. — Такой же зануда, как и ты. Только с мармеладом. Я не могла сдержать улыбку. Это было... нормально. Смешно. Безопасно. — Ладно, мечтательница, — Ваня поставил передо мной тарелку с сырниками. — Хватит витать в облаках. Поможешь мне разобрать новую партию образцов? Привезли вчера. — Конечно, — я кивнула, чувствуя, как постепенно возвращаюсь в свою настоящую кожу. В кожу Ксении, минералога из Петербурга. Да, это был всего лишь сон. Невероятный, затянувшийся, но сон. А это — моя реальность. И она, несмотря на всю свою обыденность, прекрасна. Потому что она настоящая. Но где-то глубоко в сердце, как заноза, сидела крошечная, упрямая мысль: а что, если...? Сырники были идеальными — тающими во рту, с хрустящей корочкой, точно такими, какие всегда готовил Ваня. Я доедала последний кусочек, чувствуя, как сладкая тяжесть сыра и сметаны возвращает меня в реальность, заземляет. Но где-то на периферии сознания всё ещё витал призрак мармелада — кисло-сладкий, липкий, абсолютно не вязавшийся с петербургским утром. — Ну что, сестрёнка, готовься к тяжёлому труду, — Ваня снял фартук и бросил на меня деловой взгляд. — Привезли ящик с Урала. В основном халцедоны и агаты, но есть пара интересных образцов. Один, похоже, с включениями. Будешь первой, кто его увидишь. Включения. Как в том сне... «Ожерелье». Камень с кровавой прожилкой. Нет. Хватит. Это просто минералы. Красивые, безмолвные камни. Не ключи к оружию массового поражения. Я отпила кофе, собравшись с мыслями. —Иду. Дай только собраться. Поднимаясь в свою комнату, я поймала себя на том, что автоматически ищу на полу трещины, в которых могли бы прятаться муравьи-разведчики. Рука сама потянулась к шее, чтобы поправить несуществующий кулон из лабрадора. Чёрт. Это начинает меня бесить. Я Ксения Анатольевна, кандидат наук, один из лучших специалистов по декоративным камням в городе. А не... не «Королева муравейника». Я резко дернула ящик комода, доставая простые джинсы и футболку. Никаких намёков на стиль «покидающей бал Золушки в бронированном платье». Просто удобная одежда для работы. По дороге в Эрмитаж я смотрела в окно такси. Серый, величественный Петербург плыл мимо. Совсем не похожий на яркую, неоновую Йокогаму из моего сна. Здесь не было места Портовой Мафии или Вооружённому Детективному Агентству. Здесь была лишь многовековая история, вмороженная в камень. И это — моя стихия. Настоящая. Не вымышленная. Такси остановилось у знакомого служебного входа. Воздух в хранилище отдела минералогии встретил меня своим вечным, прохладным дыханием — смесью пыли, старого дерева и безмолвной мощи камня. Здесь всегда было тихо, почти священно. Ваня уже ждал меня у большого деревянного стола, на котором стоял скромный на вид ящик. — Вот он, наш новичок, — он аккуратно извлёк образец, завёрнутый в мягкую бумагу. Когда он развернул его, у меня перехватило дыхание. На бархатной подложке лежал кусок обсидиана. Не просто чёрный и стеклянный. Иридирующий. Радужные переливы играли на его поверхности, как масляные пятна на воде. Но не это было самым странным. Прямо по центру шла тонкая, чёткая прожилка. Не красная, как в том сне. А серебристая, мерцающая, словно жидкий металл. Просто совпадение. Случайность. Иридирующий обсидиан — редкость, но не уникальность. А прожилки... в них нет ничего необычного. Но что-то ёкнуло внутри. Глубоко и тревожно. — Красивый, да? — Ваня смотрел на камень с профессиональным восхищением. — Но вот эта прожилка... Состав пока не ясен. Похоже на какой-то сложный сплав. Самородное серебро? Но форма... слишком правильная. Я молча взяла камень в руки. Он был холодным и неожиданно тяжёлым. Слишком тяжёлым для обсидиана. И тогда я почувствовала это. Лёгкую, едва уловимую вибрацию. Словно внутри камня что-то тихо жужжало. Это невозможно. Минералы не вибрируют. Это... это похоже на... Я чуть не выронила камень. Перед глазами поплыли образы. Не из сна. Другие. Чёткие, как воспоминания. Я стою в стерильной лаборатории «Сияния». Передо мной на столе — чертежи «Ожерелья». Не просто украшения. Сложнейшего устройства, способного усиливать и фокусировать психическую энергию. Я спорю с Иширо. Он говорит о «новом мире», а я вижу в его глазах тот же хищный блеск, что и у Кайто Джея. Пожар. Огонь, пожирающий лабораторию. Крики. И я, отчаянно пытающаяся спасти хоть что-то, хватаю со стола небольшой, холодный предмет... — Ксюша? Ты в порядке? Голос Вани вернул меня в реальность. Я стояла, сжимая в потных ладонях иридирующий обсидиан, и вся дрожала. — Я... — мой голос сорвался. — Мне нужно... провести более тщательный анализ. Одной. Ваня посмотрел на меня с беспокойством, но кивнул. —Хорошо.Я буду в соседнем зале. Кричи, если что. Когда он вышел, я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Это не было похоже на сон. Это было... как вспышка памяти. Чужой, но абсолютно реальной памяти. Я поднесла камень к свету. Серебристая прожилка мерцала, словно подмигивая мне. И тогда я заметила то, что не разглядела с первого раза. На самой прожилке, под определённым углом, можно было увидеть микроскопические, искусно выгравированные значки. Напоминавшие странный гибрид химических формул и клинописи. Это не природное образование. Это... артефакт. Я медленно опустилась на стул, не выпуская камня из рук. Весь мой уютный, понятный мир треснул по швам. Внезапно осеннее солнце за окном показалось подозрительно ярким, а тени в углах хранилища — слишком густыми и живыми. Воздух снова запахёл озоном. Но на этот раз это был не сон. Я сидела, не двигаясь, сжимая в ладони холодный камень. Серебристая прожилка мерцала в луче света, словно живая. Эти микроскопические значки... они были мне знакомы. Не просто знакомы — я чувствовала их значение на каком-то глубинном, интуитивном уровне, как будто часть моего мозга, долгое время пребывавшая в спячке, вдруг проснулась и выдала готовый ответ. Синхронизация. Резонансный контур. Канал. Слова всплывали в сознании сами собой, холодные и технические. Не из учебников по минералогии. Они звучали как эхо... эхо чего? Я не могла понять. Это просто профессиональная деформация. Слишком много времени с камнями. Переутомление. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать странное ощущение. Но перед глазами вставали навязчивые образы, похожие на обрывки забытого фильма. Стемнело. Я в каком-то помещении, похожем на лабораторию, но не на нашу. Стерильные стены, незнакомое оборудование. Передо мной — не просто камни, а сложные матрицы, кристаллические процессоры. Я вживляю в обсидиановую основу тончайшую нить сплава... Для чего? Память упорно не выдавала ответ. Лишь смутное ощущение огромной важности этой работы, и... странной тревоги. Глубокой, необъяснимой тревоги. Резкий стук в дверь заставил меня вздогнутуть. Камень чуть не выпал из рук. — Ксюша? Ты как там? — это был Ваня. — У тебя всё в порядке? Ты там уже полчаса. — Да... да, всё хорошо! — мой голос прозвучал неестественно высоко. — Просто... очень интересный образец. Сейчас выйду. Я быстро, почти инстинктивно, завернула обсидиан в бархат и сунула его во внутренний карман куртки. Он отдавал холодком даже через ткань. Мне нужно было уйти. Осмыслить эту находку в одиночестве. Выйдя из хранилища, я постаралась придать лицу максимально безразличное выражение. — Ну что, раскрыла все его тайны? — Ваня смотрел на меня с лёгким подозрением. — Пока нет. Нужны более серьёзные исследования. Возьму его... на консультацию. — Я сказала это твёрже, находя опору в профессиональной необходимости. Камень и правда был уникальным. Он требовал изучения. — Как знаешь, — Ваня пожал плечами. — Только аккуратно с ним. По дороге домой я чувствовала странную тяжесть в кармане. Не физическую — камень был небольшим. А какую-то иную, словно я несла не просто минерал, а неразгаданную загадку. Я ловила себя на том, что мои пальцы сами тянутся к карману, будто проверяя, на месте ли он. Дома я запираюсь в своей комнате, поставила камень на стол и уставилась на него. Тишина квартиры, обычно такая уютная, сейчас казалась звенящей. Я ждала... чего? Озарения? Но в голове крутились лишь обрывки непонятных терминов и смутных образов. Возможно, это последствия переработки. Нервное истошение. Нужно отвлечься. Я взяла с полки книгу — научный журнал по кристаллографии. Но буквы расплывались перед глазами. Вместо них я снова видела те самые микроскопические значки на серебристой прожилке. С отчаяния я взяла лупу и снова склонилась над камнем. При большом увеличении значки выглядели ещё более сложными и... искусными. Слишком искусными для природного образования. Это была работа. Человеческая работа. Но какая цивилизация, какая технология могла оставить такой след внутри вулканического стекла? Мистификация? Но кто и зачем? И как она оказалась в нашей партии с Урала? Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как по телу разливается холодная уверенность. Это не галлюцинация. Это реальный артефакт. Потрясающая, невероятная находка, которая могла перевернуть все представления о древних технологиях. Или... или о чём-то ещё. Я снова взяла камень в руки. Холодная вибрация, едва уловимая, снова пробежала по пальцам. И в этот раз в памяти всплыло не изображение, а чувство. Острое, щемящее чувство потери. И тихий, едва уловимый звук, похожий на далёкий голос, который я не могла разобрать, но который отзывался болью в груди. Я сидела в тишине своей комнаты в Петербурге, с загадочным артефактом в руках, и понимала одно: моя спокойная, упорядоченная жизнь учёного подошла к концу. Этот камень был ключом. К чему — я не знала. Но я должна была это выяснить.

***

Неделя пролетела в тумане. Я ходила на работу, разбирала новые партии камней, писала отчеты. Делала все то, что делала всегда. Но теперь между мной и миром висела тонкая, невидимая пелена. Я была как аквалангист, наблюдающий за жизнью из-за толстого стекла маски. Все звуки доносились приглушенно, все краски казались выцветшими. Вечерами я запиралась у себя в комнате и доставала тот самый обсидиан. Я не включала компьютер, не брала в руки книги. Я просто садилась у окна, положив камень на ладонь, и смотрела, как зажигаются огни в окнах напротив. В них кипела жизнь — готовили ужин, смотрели телевизор, спорили, смеялись. Обычная, земная, такая знакомая жизнь. А я сидела в тишине с куском холодного камня, который жужжал тише шороха листьев за окном, и чувствовала себя последним человеком на земле. Я сошла с ума. Это единственное объяснение. Здоровый рассудок не тоскует по призракам, не ищет ответов в безмолвном камне. Я пыталась говорить с семьей. Сидела с ними за ужином, поддакивала Ванечным шуткам, спорила с Иринкой о новых технологиях. Но внутри росла ледяная пустота. Их заботы — карьера, отношения, планы на отпуск — казались мне теперь игрушечными, не имеющими веса. Как будто я побывала на войне, а они все еще играли в песочнице. Однажды вечером Машенька, заметив мою задумчивость, спросила: —Ксюш,может, тебе к психологу сходить? Ты вся какая-то... отстраненная. Я покачала головой, улыбаясь через силу. —Просто устала.Работа. Она не стала настаивать, но в ее глазах читалось беспокойство. Они все чувствовали, что со мной что-то не так. Что я здесь, но меня нет. Самое страшное началось ночью. Я просыпалась от ощущения, что забыла что-то жизненно важное. Рука тянулась к пустому месту на стуле рядом с кроватью, будто я ждала, что кто-то положит туда свое пальто. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к тишине, пытаясь разобрать в ней знакомые интонации, саркастичные комментарии. Однажды в кофейне я заказала эспрессо. Бариста, тот самый парень с серьгой, спросил: —Один?Как обычно? —Один, — ответила я, и это слово отозвалось в пустоте внутри меня таким горьким эхом, что я едва сдержала слезы. Я стала избегать людей. Длинные прогулки по промозглым набережным стали моим единственным утешением. Я шла, впитывая влажный, холодный воздух, и он казался мне единственным, что было по-настоящему реальным. Гранит парапетов, свинцовая вода Невы, крики чаек — все это было осязаемым, весомым. В отличие от призраков моего сознания. Как-то раз я забрела в какой-то сквер, села на промокшую скамейку и закрыла глаза. И вдруг, с невероятной ясностью, я почувствовала вкус. Кисло-сладкий, терпкий. Вкус лимонного мармелада. Он был так реален, что у меня защекотало во рту. Я открыла глаза. Передо мной был пустой сквер, серое небо, голые ветки деревьев. Никакого мармелада. Только слякоть под ногами и ледяной ветер. В тот вечер я вернулась домой, сняла мокрое пальто и, не зажигая света, опустилась на пол в своей комнате. Я сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту. По щекам текли слезы, тихие и горькие. Я плакала не от страха или отчаяния. Я плакала по тому, чего никогда не теряла. По людям, которых никогда не знала. По жизни, которую никогда не проживала. Я была чужим человеком в своем собственном доме. В своем собственном теле. И единственным, кто разделял со мной это одиночество, был холодный, безмолвный камень, лежавший сейчас у меня на столе. Камень, который знал какую-то страшную тайну, но хранил ее так же молчаливо, как и я — свою тоску. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на тёмный прямоугольник окна. Слёзы высохли, оставив после себя лишь ощущение пустоты и лёгкой тошноты. Грусть не ушла — она осела тяжёлым, холодным камнем на дне души, став частью пейзажа моего нового внутреннего мира. Так жить нельзя. Это не жизнь, а существование. Тень жизни. Я поднялась с пола, зажгла настольную лампу, и её тёплый свет выхватил из тьмы знакомые очертания комнаты. Книги, минералы на полках, незаконченная работа на столе. Всё это было моим. Настоящим. Но оно больше не грело. Мой взгляд упал на обсидиан, лежавший на столе рядом с лупой. Он больше не пугал. Он был просто камнем. Странным, загадочным, но камнем. И именно в этой его безмолвной реальности я вдруг нашла точку опоры. Если это не сон и не безумие... то что? Может, это не прошлое? Может... это я сама? Какая-то часть моего сознания, которая нашла такой причудливый способ заявить о себе? Я подошла к столу и снова взяла камень в руки. Холодная вибрация, слабая, но упрямая, снова пробежала по пальцам. Но на этот раз я не пыталась её отогнать. Я сосредоточилась на ней. На этом чувстве потери, которое он вызывал. Оно было не случайным. Оно было... направленным. Но куда? Не во внешний мир, а внутрь. В самые потаённые, самые заброшенные чертоги моей собственной памяти. Я открыла ноутбук. Отложила в сторону отчёты и научные статьи. Вместо этого я открыла чистый документ и начала записывать. Всё, что помнила. Не как сон, а как данные. Детали «Прогресса» — распорядок дня, методики тестирования, интерьеры. Принципы работы «Сияния» — их корпоративная структура. Имена. Иширо. Кайто Джей. Омори. Их характеры, манеру речи. Я писала часами. Рука уставала, глаза слипались, но я не останавливалась. Это была инвентаризация. Попытка систематизировать призраков, дать им имена и классифицировать, чтобы лишить их власти над собой. Когда за окном посветлело, я откинулась на спинку стула и уставилась на исписанные страницы. Передо мной лежало подробнейшее, внутренне непротиворечивое описание... чего? Альтернативной реальности? Галлюцинации? Или... или сложной, многослойной метафоры, которую моё переутомлённое сознание выстроило, чтобы спрятаться от чего-то в реальном мире? А что, если «Прогресс» — это моя аспирантура? Та же гонка, то же давление, те же «убирали» тех, кто не выдерживал конкуренции? А «Сияние»... неужели это та частная лаборатория, куда я ушла из академической науки, разочаровавшись? А «Ожерелье»... мой нереализованный амбициозный проект, который провалился? Я закрыла ноутбук. За окном вставало бледное петербургское утро. Я не спала всю ночь, но чувствовала странную, ледяную ясность. Грусть никуда не делась, но её сменило нечто иное — горькое понимание. Возможно, никакого Рампо не существует. Никакого Агентства. Это всё... я. Мои невысказанные мысли. Моё одиночество. Моя тоска по человеку, который мог бы понять мою странность, принять мой ум, разделить моё безумие. И мой мозг, не в силах вынести эту пустоту, создал его. Создал целый мир, в котором я была нужна. В котором я была сильной. Я подошла к окну. Город просыпался. По улицам текли машины, в окнах зажигался свет. Обычный мир. Мой мир. Мир, в котором я была просто Ксенией Анатольевной, успешным минералогом с красивой квартирой и любящей семьёй. И с огромной, ничем не заполненной пустотой внутри. Я повернулась и посмотрела на камень. Он лежал на столе, безмолвный и загадочный. Но теперь его загадка была обращена не вовне, а внутрь меня. Хорошо. Допустим, это всё был лишь сон. Продукт моего одиночества и переутомления. Но... почему тогда эта пустота осталась? Почему воспоминание о вымышленном человеке болит сильнее, чем реальные достижения? Я взяла камень и положила его обратно в бархатный мешочек. Не как ключ к другой реальности, а как символ. Символ той части меня, которая отказалась мириться с обыденностью. Которая жаждала приключений, страсти, смысла. Я вышла из комнаты. На кухне пахло кофе. Ваня что-то бодро напевал. Жизнь шла своим чередом. Но я смотрела на неё уже другими глазами. Грусть не исчезла. Но теперь в ней была не только боль, но и тихая, горькая решимость. Если мой разум способен создавать такие миры, такие чувства... значит, во мне самой есть ресурс, чтобы изменить реальность. Не сбегая от неё, а наполняя её тем смыслом, той страстью, того героя, которого мне так не хватало. Пусть Рампо был лишь сном. Но тоска, которую он олицетворял, — была реальной. И с этой реальностью мне предстояло научиться жить. Или... изменить её.