Часть 1

Кайя взял и шагнул в пустоту. За минуту до этого он сидел на самом краю обрыва, болтая ногами, и смотрел на винокурню на противоположном берегу — с такого расстояния совершенно игрушечную среди крошечных деревьев. Сумеречный воздух редел, небо светлело и будто бы увеличивалось в размерах; плеск воды, тихое ржание лошадей, которых они оставили у подножия скалы, так и не найдя удобного подъема. Кайя глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Ветер манил его, вода звала: прыгай. Кайя погладил планер. Плотный шелк его сложенных крыльев слегка трепетал, отзываясь, как перья у пойманной птицы. Тяжелое, упругое хлопанье пледа. Дилюк спросил его: — Будешь есть? Чего хочешь? Кайя обернулся и посмотрел на него. Дилюк стоял с корзинкой для пикника в руке. Утро стремительно приближалось, обещая солнце, но оно еще не взошло, и воздух был еще серый и густоватый. Он скрадывал звуки и искажал объемы, и вот Дилюк показался вдруг Кайе маленьким, как и винокурня, — он словно бы впервые выглядел на свои одиннадцать лет в этих его шортах и с царапиной на коленке. Только выражение лица было каким-то встревоженным и взрослым. — Кайя, — сказал он осторожно, — ты же замерз. Иди сюда. Аделинда завернула нам свежие булочки. Какой же пикник без… Дилюк протянул к нему руку. Кайя встал, поднял планер и выпрямился. Он чувствовал, как ветер вкрадчиво поглаживает спину. Ноги от коленей и ниже подмерзли — он тоже был в шортах. Он отряхнул и так чистые колени и сделал шажок вперед — Дилюк с облегчением улыбнулся — а затем приложил планер к спине, развернулся и сиганул с обрыва. … Крепус купил им планеры, какие они захотели: Дилюку — скучнейшую тренировочную модель, то ли темно-серую, то ли темно-коричневую, одним словом — темную, Кайе — серебристого красавца в бирюзовом шелке. Следующей покупкой стал найм инструктора по полетам. «Барбатос подхватит вас в ладони и понесет». Они долго-долго тренировались приземляться только на обе ноги, потом прыгали с низких холмов, распугивая белок и лягушек. В целом, брать Кайю в ладони Барбатос решительно отказывался. Планер, роскошный и капризный, сопротивлялся и Кайе, и небу. И Кайя подумал — это все из-за ленивых и тяжелых равнинных ветров. Ему нужен был пронзительный, сильный ветер из тех, которые по утрам поют в скалах на берегу. Конечно, он был бы последним дураком, если бы сказал об этом инструктору или Крепусу, и полным идиотом — если сообщил бы Дилюку. Поэтому он приучил всех к мысли, что всегда таскает планер с собой — просто так. (Когда они с Дилюком валялись на склоне после тренировок, Кайя раскрывал над ними бирюзовые крылья. Свет, проходя через преграду из шелка, становился густым и медовым и, казалось, от него можно было расчихаться, как от пыльцы. Дилюк морщил нос и смеялся. Бирюзовые отсветы бродили по его лицу, и в эти минуты Кайя жалел, что тот, кто ткал этот шелк, не додумался добавить к бирюзе золотого узора.) … Как легко оказалось прыгнуть. Уже падая, в первый миг он даже засомневался в том, что на это решился. Он словно бы раздвоился — как будто какой-то Кайя, Кайя-секунду-назад, — на самом деле остался на скале, сделал шаг к Дилюку, один, другой. «Мне, пожалуйста, с джемом». Но на самом деле он смог, и он падал. В ушах шумело, желудок сжался в точку. Кайя развел руки, планер раскрылся и упруго загудел, принимая в крылья ветер. Кайя сморгнул слезы и посмотрел перед собой. Проснувшееся небо летело ему навстречу, лазурное и раззолоченное. Шкура воды под ним бликовала, и река казалась переливающимся драконом, плывущим-плывущим-плывущим от водопада, не в состоянии на самом деле от него уплыть. По траве на берегу, словно вторя воде, прокатывались шелковистые волны. Кайя вдохнул, задержал дыхание и не заметил, как ослабил хватку. Рукоять левого крыла провернулась в потной ладони — и выскользнула. Крыло со щелчком сложилось. Ветер словно бы только этого и ждал. Воздушный кулак толкнул Кайю в плечо, а затем снизу вверх ударил в правое крыло, и Кайю подхватило и подбросило — так заигравшаяся собака треплет мячик, подкидывая его и ловя. Кайя лихорадочно попытался расправить левое крыло, даже нащупал рукоять, но раскрыть его никак не получалось — не хватало сил, кроме того, ему сопротивлялись и ветер, и планер. «Этот планер, конечно, легкий, но слишком велик для вашего мальчика», — вспомнил он слова торговца. Ветер обнял его, плотный, как вода, и принялся топить. Конечно, Кайя подготовился к прыжку, как сумел и как учил инструктор: долго наблюдал за скалами, просчитывал рельеф. По плану он должен был оседлать ветер и мягко приземлиться на берегу, разве что чуть дальше от места прыжка, чем ему хотелось бы. Конечно, тогда ему пришлось бы возвращаться к Дилюку, заново проделать весь путь наверх, но он был уверен, что смог бы заговорить ему зубы и успокоить. Дилюк не умел на него долго сердиться. Но никакие наблюдения не подготовили его к тому, насколько сильным и переменчивым оказался ветер. Скалистые уступы волнами спускались к водопаду, похожие на ступени лестницы, упавшей набок. Ветер путался в каменных складках, бесился, то затихая, то норовя налететь и вцепиться. Кайю подстаскивало все ближе к скалам и водопаду. Он сопротивлялся как мог. Ему удалось раскрыть левое крыло почти наполовину, и тут его окончательно заклинило. Правое — тянуло плечо назад. Кайя пытался снизиться и поймать ветер расправленным крылом так, чтобы его сносило не к скалистой стене, а правее — к реке. Слава Барбатосу, брод он уже миновал. Самое главное, думал Кайя, вовремя сложить крыло и упасть — с нужной высоты и достаточно далеко от бурлящего водопада. Хуже всего будет, если его затянет под воду. В какой-то момент ему даже вроде бы удалось выровнять полет и тогда, желая закрепить успех, он наклонился влево, безрассудно надеясь дотянуть до низкого левого берега. У него получилось — почти. Осторожно, осторожно, про себя приговаривал он, и все-таки не рассчитал, отклонился под слишком острым углом, и порыв ветра, словно только того и ждал, немедленно и резко ударил в правое крыло, почти вывернув Кайе плечо, и он от неожиданности выпустил правую рукоять. Его перевернуло. Крыло загудело, а потом резко сложилось с таким звуком, как будто где-то захлопнулась тугая дверь. Кайя падал. Пряди его рассыпались, затылку было холодно, правое плечо болело. Скалы были не слишком высокие — вот-вот должен был наступить удар. Кайя закусил губы и со всей силы принялся дергать левую рукоять. Ему показалось, что что-то хрустнуло — не в крыле, а в его руке, и оно все-таки раскрылось, пусть и не целиком, пусть на три четверти… Его полет замедлился. И тут Кайя посмотрел вверх. Дилюк летел за ним на своем невзрачном тренировочном планере, то ли темно-сером, то ли темно-коричневом, идеально подходящим ему по размеру, и в полете они, казалось, составляли единое целое, и все это целое было устремлено к Кайе. Дилюк где-то потерял ленту, и волосы летели за ним растрепанным алым хвостом, горящим в ярком утреннем свете. Зато лицо его казалось белее белого. На нем выделялись три черных круга: два поменьше — глаза, и один, широко раскрытый, — рот. Выглядело так, будто Дилюк кричит, но Кайя слышал только гудение ветра в ушах. Крылатая тень накрыла его, Дилюк сложил крылья и начал падать. — Нет! — Кайя рефлекторно потянулся к нему, едва не выпустив рукоять из левой руки. Крыло, словно только этого и ждало, тут же попыталось сложиться, Кайю дернуло в воздухе. — Люк, нет! До этого момента он не чувствовал времени, оно не имело значения, важны были только пространство и расстояние и то, раскроется планер или нет. Падение Дилюка, на самом деле едва ли дольше секунды, длилось вечность. Дилюк несся к Кайе, и тому почудилось, что он видит свист ветра, а не слышит его, точно Дилюк высекает искры из воздуха, и те соединяются вокруг него в огненный кокон. Волосы летели за ним, похожие на хвост кометы. На головокружительный миг Кайя представил, как Дилюк, сжигая все на своем пути, проносится сквозь него, с шипением падает в реку и гаснет. «Только не это, только не это, — лихорадочно думал он. — Пусть все будет хорошо. Я виноват. Я сделаю что угодно, что угодно, только…». — …тайся. Хватайся же! Бросай все, хватайся за меня! Я не могу ловить, руки для планера, — пробился к нему голос Дилюка, прерывая литанию его мыслей. — Ну же! Кайя был уверен, что уже чувствует сквозь рубашку холодные брызги. Он вцепился в Дилюка, ужасно неловко, ухватившись то ли за пояс, то ли за край шортов. Дилюк раскрыл планер, их немедленно дернуло, и Кайя едва не выпустил ткань из рук, — и почти сразу же они упали в реку. Падение вышло жестким. Вода сомкнулась вокруг него — полупрозрачная, бирюзовая, холодная, как Драконий Хребет, место ее истока. Из Кайи выбило дух, он забарахтался, путаясь в планере, руках — своих и Дилюка. Страх накатил на него, белесый, жуткий, удушающий, он захлебнулся и открыл глаза под водой. Дилюк висел напротив него, крепко сжав губы и смотрел на него сквозь мириаду пузырей темным, кипящим взглядом, таким яростным, что предыдущий страх показался Кайе маленьким и незначительным. Дилюк дернул его к себе, сдирая с его плеч планер, и вверх — к небу. Они всплыли, задыхаясь и отплевываясь. У Кайи во рту стоял отвратительный медный привкус, в носу свербело. Дилюк, держа его за руку, тащил его за собой как на буксире. — Я и сам! Умею плавать! — Стоило Кайе открыть рот, как туда опять полилась вода, и он забулькал. — Очевидно так же, как летать, — огрызнулся Дилюк, тоже хлебнул воды и надрывно закашлялся. Кайя перестал сопротивляться. Они доплыли до берега, выползли и упали на прибрежные камни. Те были неровные и влажные. У Кайи в холодной воде свело ногу, но он не решился пожаловаться, и теперь ее закололо. Потеплевший ветер после реки казался пронзительно-острым. Кайя свернулся клубочком. Его повязка на глазу неприятно намокла и ощущалась теперь как комок тяжелой грязи. О том, чтобы снять ее, не могло быть и речи. Кайя посмотрел на Дилюка. Тот лежал, раскинув руки, и таращился в небо, а потом посмотрел на Кайю, и тот не успел отвести взгляд. Глаза у Дилюка были ясные и пустые. — Злишься? — виновато спросил Кайя. — Ужасно, — каким-то не своим, скрипучим голосом отозвался Дилюк, моргнул и сначала сел, а потом встал. Коленки у него дрожали. Кайя пытался придумать, что сказать, но выдавил только: — Ты куда? — и вцепился Дилюку в шорты. Дилюк посмотрел на него сверху вниз все тем же замороженным взглядом, стряхнул его руку и — теперь уже куда уверенней — направился к реке. — Куда? — безголосо шепнул Кайя, глядя, как он заходит в воду по бедра, сжимается, явно от холода, пережидает, заходит по грудь… Кайя попробовал встать, но ноги его не держали, и он плюхнулся обратно. — Зачем? — сказал он уже громче, но его услышали только камни и ветер. Дилюк плыл, его рыжая голова покачивалась ярким поплавком на волнах. Все дальше и дальше… «Он уплывает от меня», — подумал Кайя, и эта мысль его парализовала. В какой-то момент Дилюк повернул обратно. Кайя приподнялся и снова сел — поджилки тряслись. Дилюк медленно-медленно выползал из воды, словно разучился ходить, и что-то тащил за собой. Кайя присмотрелся: … его нарядный планер. — Зачем? — прокашлявшись, спросил он. Планер явно уже был ни на что не годен: его плечи помялись, ткань вся была в дырах и порезах. Дилюк постарался привести его в божеский вид, как сумел, но у него ничего не вышло, и он оставил его на берегу, лежащим безжизненно и жалко, как подбитая птица. — Зачем? — беспомощно повторил Кайя. Дилюк сел рядом с ним, положив локти на согнутые колени. Кайя видел, как его икры мелко подрагивают от напряжения. — Он тебе очень нравился, — глухо ответил Дилюк. — А твой?.. Дилюк растерянно моргнул, словно только что вспомнил о том, что у него тоже был планер. — Наверное, где-то там, — он неопределенно махнул рукой в сторону водопада. — В любом случае, он свое отслужил. Кайя не стал спрашивать, зачем вообще Дилюк взял с собой планер на пикник. Тот не умел врать, а Кайя не готов был к честному ответу — ему и так было слишком плохо и стыдно. Они замолчали. Кайе казалось, что времени прошло столько, что уже должен быть вечер, на самом деле — утро только-только согрелось. В тени над водой до сих пор кое-где висели клочья тумана. Кайе было отчаянно холодно в мокрой одежде, но хуже всего было молчание Дилюка. Он сидел и бездумно смотрел на скалы, и в его глазах плыло отражение неба и облаков. — Там остались лошади, — вспомнил Кайя. — Отец кого-нибудь за ними пошлет, — напряженно отозвался Дилюк, и Кайя понял, что ничего еще не прошло и не закончилось. — Ты не спросишь меня, почему я… Зачем я… — Кайе не хотелось заканчивать вопрос. — Не спрошу. — Дилюк перевел на него тяжелый взгляд. Кайя много раз видел, как он использует свой огонь, ярко-алый, отороченный золотистой каймой. И никогда не видел такого густого, черного пламени в его зрачках. Тем более — направленного на него. — Я точно знаю, — отрезал Дилюк. У него перестали дрожать руки, он встал, крепко схватил Кайю за плечо и потащил за собой. Тот повиновался с трудом — ноги его до сих пор не держали. Дилюк отволок его подальше от ветра и камней и отпустил, когда они добрались до травы. Кайя тут же сел, а потом лег. Дилюк никогда так на него не сердился. — И на этом все? — спросил Кайя. Он слишком провинился и слишком устал, чтобы увиливать. Ему было ужасно холодно, и он подкатился под бок Дилюку. Тот, после получения Глаза бога, всегда был теплым, как нагретый солнцем камень. Дилюк не повернулся к нему, но и не отодвинулся. — Мы все расскажем, — очень твердо сказал Дилюк. — Вообще. Все. На мгновение Кайе стало еще холодней, так холодно, словно под кожей у него наросла корочка льда. Ему захотелось ухватиться за Дилюка, как несколько минут назад, когда они падали, и у него не было другой опоры в небе, — но он не решился. — И нас накажут, — Дилюк поджал губы. — И вот тогда… Он перевел взгляд на Кайю, и в нем было обещание, которое ему категорически не понравилось, а под ним — что-то вроде тревоги. Под этим взглядом у Кайи заново заныли плечи и спина. Ему казалось, он никогда еще не чувствовал себя таким слабым. Он зажмурился. — И вот тогда — что? Ты научишь меня летать? Хотя постой, ты же уже. — По-твоему это — летать? Тогда уж скорее падать. — Ну вот, — легко продолжил Кайя. Нервный смешок щекотал ему горло. — Падать ты меня уже научил, но вот плавать… — Тогда уж тонуть, это хотя бы быстрее. — Наконец-то в голосе Дилюка проступила улыбка. Кайя немедленно среагировал. — Вот уж нет! — он выпрямился. — Пока плывешь, пока борешься с течением… — Лучше уж по-быстрому, — тяжело сказал Дилюк. — Буль — и все. Кайя сморгнул воспоминание: Дилюк падает, сложив крылья планера, и ветер отводит волосы от его лица, готовя его к поцелую со смертью, — выдохнул. Воспоминание явно предназначалось ему на вырост, он физически чувствовал, насколько не в силах толком его осознать. — Заметано, — сказал Кайя с трудом, взялся мизинцем за мизинец Дилюка и потряс их руки. — Это обещание. — Нет, нет, я не согла… — Дилюк спохватился слишком поздно. — Теперь ничего не поделаешь, — ответил Кайя, дурачась лишь наполовину. — Теперь будешь должен. Дилюк поджал губы. Не было такого, чтобы он не выполнил данного обещания, пусть и дурацкого. Кайя хотел, чтобы этот раз стал исключением. Его желание не исполнилось. Эпилог. Капитан кавалерии Кайя Альберих стоял, прислонившись к створке городских ворот, и грыз яблоко. На свою беду он столкнулся у боковых ворот с Хоффманом, и выяснилось, что обоим надо в штаб Ордо Фавониус, и Кайя — сам! — предложил пойти вместе, и теперь пожинал горькие плоды своей беспечности: оказалось, Хоффману по дороге нужно было проверить новых постовых у главных ворот. И вот Кайя уже битых минут десять ждал его, краем уха слушая про доспехи, поддоспешники и правильный выбор ремней. Его ожидание скрашивало лишь яблоко, из жалости подаренное кругленькой фермершей, спешившей к торговой площади. — Ну надо же, — буднично и скучно, как и всегда, сказал Хоффман, на мгновение отвлекшись от безумно увлекательного разговора о правилах ухода за кожей. — А вот и молодой мастер Рагнвиндр едет. И отвернулся, вернувшись к разговору. Кайя сначала решил, что Хоффман пошутил, хотя это было ему несвойственно. Все эти несколько лет он надеялся, что Дилюк вернется, но почему-то наивно полагал, что будет к этому готов, что это будет какое-то огромное событие, как фестиваль Луди Гарпастум, к которому долго-долго готовишься, и вот наконец он настает — с ярмаркой, конкурсами и даже, может быть, фейерверками, если на них выделят средства. По мосту брел черный усталый конь, опустив голову и прядая ушами. Казалось, каждый следующий шаг дается ему с трудом. Всадник — Дилюк — покачивался в седле, одетый во что-то темное — сплошь острые складки и тени — шкура, которую он нарастил за время отсутствия. С такого расстояния Кайя мог разве что разглядеть его волосы, все такие же яркие. Они горели на солнце, отвлекая внимание, и разобрать выражение лица Дилюка было невозможно, только черты в общем — росчерк рта, очертания носа, темные глаза, слишком темные, у Кайи в памяти они были куда светлее. Конь приближался. Озеро бликовало, солнечные зайчики играли в прятки на булыжниках моста. По нему шла обычная для этого времени дня публика: горожане возвращались с прогулки, фермеры и торговцы спешили на рынок, то тут, то там всплывали береты искателей приключений. Никто не обращал внимания на Дилюка, и Кайе хотелось крикнуть: куда вы смотрите? … Вот он — точно знал, куда смотрит. Яблоко в его руке стало неподъемным, как булыжник или как надкушенное сердце. Ветер с озера вкрадчиво струился в ворота, Кайя чувствовал его прикосновение к лодыжкам и коленям. Дилюк приближался, и вместе с ним — осознание того, что он вернулся, непереносимое, огромное. Кайя стоял, парализованный и беспомощный, и мог только ждать, когда эта приливная волна докатится до него и собьет с ног. В животе у него стало пусто, комок подкатил к горлу — точь-в-точь как тогда, когда он падал и смотрел, как за ним падает, набирая скорость Дилюк. То, прежнее воспоминание, вдруг вернулось к нему и раскрылось, ясное, словно произошедшее накануне. Кайя вспомнил все: и свой неудачный полет, и то, как они плыли, и планер, и обещание, к которому он принудил Дилюка. Лучше уж по-быстрому, буль — и все. «Вот и оно, вот и оно», — стучало у него в висках. Дилюк моргнул, его глаза сфокусировались, и он посмотрел прямо на Кайю. Лицо его не дрогнуло, не переменилось. Во взгляде была лишь темнота — и, кажется, больше ничего. Сердце Кайи пару раз трепыхнулось в груди, налилось тяжестью и начало стремительно тонуть. Буль.