Пятый день

На слова Лив о том, что в её доме — ожившее пугало, которое оказалось злобным монстром с третьей ноздрёй на морде и крыльями размером с дельтаплан, полицейские почему-то не выдали ей трубку, в которую нужно подышать, чтобы понять точно, пьяна она или нет. Ничего подобного. Поджав губы, полицейский слушал весь её бред внимательно, и что там произошло — в правильной последовательности, изредка вздыхая и утирая лоб рукой. Второй полицейский, помоложе, с узкими чёрными усиками над губой, которые делали его больше похожими на офицера Дьюи из фильма Уэса Крейвена «Крик», чем на солидного копа, не вздыхал, а что-то чиркал в своём бланке вызова, присев за туалетный столик Лив прямо в спальне. Она отказывалась идти по дому наотрез, утверждая, что в комнатах всё ещё может прятаться «эта долбаная летучая мышь» и пыталась замотивировать полицию осмотреть её ранчо от махонького полуподвала до технического чердака, где кроме деревянных крепких балок, пары коробок со старыми вещами, пыли и пауков не было ничего увлекательного. — Мы осмотрим, — решительно кивнул Роджер Дэйвис, старший офицер, и внимательно посмотрел в лицо помощнику. Выглядели они так заговорщецки. Не хватало ещё показушно подмигнуть прямо на глазах у Лив, и девушка возмутилась: — Не понимаю, у вас это что, в Похо — в порядке вещей, когда по чужим полям шароёбится этакая ху… — Давайте будем повежливее, — поставил перед ней ладонь Роджер и вздохнул. — У нас сегодня и так тяжёлый день был, много вызовов, мэм, не накаляйте обстановку, окей? — Мы всё проверим! — убедительно повторил второй коп. Спокойнее не стало. — Окей, — буркнула она, с дрожью глядя на примятую подушку кресла от тяжести криперсова тела. На голубой обивке «под бархат» всё ещё остались следы его пребывания — складки, морщины и заломы, как если бы в кресло опустился кто-то очень массивный. Но полицейский уже уселся задницей на это самое место, и Лив вынуждена была отвести взгляд. — Что можно сказать предварительно, — вздохнул он, — полагаю, вас перепугал какой-нибудь местный шутник, а когда понял, что зашёл слишком далеко, выскочил в… — Вы, наверно, шутите? — уточнила с прищуром Лив. Второй полицейский опустил глаза в бланк. Он тоже сам себе не верил. — Офицер Дэйвис: у меня в окне дыра размером с двухметрового мужика, я видела эту тварь своими глазами, вот так же хорошо, как вас! Он на меня… Она запнулась и промолчала, отчего-то не желая делиться тем, как эта тварь обнюхивала её, словно самец на случке. А уж про странные домогательства говорить было и вовсе неприятно. Конечно, можно было и дальше впаривать себе чухню, что полиция поможет и спасёт, но если она так скажет им, офицеры начнут утверждать, что на ранчо просто проник какой-то озабоченный мужик, а Лив всё почудилось от удара по голове. И дело закрыто. Поджав губы, она недоверчиво покосилась на обоих мужчин: один осматривал комнату, второй старательно строчил в бланке. Судя по всему, только это он делать и умеет, — презрительно подумала Лив, уже сомневаясь в компетентности полицейских округа Похо. Когда младший офицер героически одолел бланк, хозяйка злосчастного ранчо вдруг сказала: — Я тут у вас совсем недавно поселилась… — Это знаем, — ровно ответил Дэйвис, с интересом рассматривая примитивную вазочку с пасторальным рисунком. На вазочке пастушка уютно устроилась на лугу, обняв одной рукой овцу. Выражения на её лице и овечьей морде были примерно одинаковы. — Так хочу уточнить… нет ли кого из моих соседей в старожилах, — небрежно продолжила Лив. Раз полиция ничего сообщать не хочет, а только бросает таинственные взгляды, явно что-то скрывая, она всё разузнает сама. — Хочу спросить про тётку. Да и некоторые вещи от неё остались… Устроить бы гаражную распродажу. — Чего устроить? — разинул рот младший офицер, отвлекшись теперь от складывания бумажек в кожаную папку. Лив раздула ноздри не хуже Криперса. — В общем, мне бы пару имён или адресов, — твёрдо сказала она. — В случае чего чтоб к ним и обращаться, если повторится такое… хулиганство… — и она обвела рукой комнату, имея в виду ту самую ситуацию, из-за которой полиция к ней и приехала. У Роджера отлегло от груди. Он зачесал рукой седеющие светлые волосы. Всё ещё будучи вполне в форме, правда, немного обрюзгнув от стряпни своей второй супруги, считал себя пока вполне привлекательным и снисходительно ответил Лив: — Просьба очень резонная, вы бы сразу так здраво рассуждали, а не всё это… летучая мышь, хех… — он взял отдельный бланк из руки помощника, отлепил его от пачки, послюнив пальцы, чтоб ухватиться за тонкий лист, и сложил пополам. — Дай ручку… Через пару минут у Лив было три адреса, один номер телефона (потому что у остальных телефонов, судя по всему, пока ещё не водилось, или дозвониться к ним было сложнее чем в Пентагон) и три фамилии. Изучив всё это глазами, Лив проводила полицию до дверей и получила вдобавок номер телефона одного разнорабочего, который здесь, в округе, за более чем нормальные деньги поставит дверь на петли и застеклит окно. С тем полиция и отбыла. Ночь окунулась в предрассветное утро. Сумерки подёрнулись розовой дымкой, полицейская машина без сирены укатила за поле, скрываясь среди тусклого золота колосьев и опустивших головы подсолнухов. Лив проводила лоботрясов злым взглядом и пожелала им сквозь зубы: — Чтоб вам этот дьявол руки отъел вместе с вашими ёбаными бланками. Дверь уже не закрыть, и в доме стало прохладно. Лив подняла кое-как упавшее полотно и натужно крякнула: тяжёлое! Добротная дверь была вырезана, судя по всему, из хорошего куска дерева, а не из той фанерной херни, которую сейчас продают за бешеные деньги в строительных магазинах. С короткими передышками и ощущая себя цирковым силачом, разве что без трико, она доволокла дверь по полу и прислонила её к проёму, стараясь хоть как-то прикрыть зияющую дыру в стене. Без входной двери весь этот большущий дом стал форменной бессмыслицей. Ни прикрыться, ни спрятаться, ни согреться в нём больше нельзя, и Лив усмехнулась, подумав, как здорово влияет на жизнь наличие (или отсутствие) одной-единственной занюханной деревяшки. В то утро она совсем не поспала, зато отыскала большой аккумуляторный фонарь Eagletac у тётки в кладовой и когда включила, поняла, что может до поля всё им осветить. Ей бы эту бандурину пораньше в руки, всё больше пользы, чем от топора. Презрительно скривившись, Лив вышла на крыльцо, осенила снопом яркого света землю вокруг дома и, подумав, раскрытые ворота амбара. В голову ей пришло, что тварь могла засесть там, но она ещё не вконец осмелела, а потому с вызовом ещё раз осветила всё кругом и ушла обратно в дом, даже не подозревая, что в этот самый момент Джиперса Криперса и близко к её ранчо не оказалось.

***

Примерно в седьмом часу утра Эддисон Брендон уже работала у себя на конюшне. В этом году ей стукнул сорок один и она старательно расчищала солому вилами, встряхивая её и вороша, чтоб была всегда более-менее чистой. В восемь лошадям надо было задать завтрак, каждая из семи хрупала своё: одной — овёс, другой — сено, третьей — жмых. Она сама уже позавтракала быстрее своих питомцев, переоделась в тонкую жилетку и футболку с рукавом: утро в Похо коварное, вроде тёплое, но простудиться можно запросто. Волосы у неё так и остались пшенично-золотистыми с того года, как ей было восемнадцать — двадцать три года назад, разве золото стало сусальным и немного потускнело. Эддисон так и не вышла замуж, и злые соседские языки говорили, что она повторяет одинокую судьбу своей сумасшедшей бабки, Гейлен, которая до последнего своего вздоха всё время повторяла внучке — раза по три на дню, чем очень ей надоела: — Он однажды вернётся за своей рукой и кое за чем ещё. Не хватайся за пальцы и не смотри сказки. Рука вся чёрная, чёрная, в земле! В конце она ещё противно хохотала и говорила, что «обдурила старину Криперса», потому что руку спрятала в бидон для молока и закопала, а где — не скажет, так как это клад и его нужно искать. Фыркнув, Эддисон сегодня снова вспомнила слова старухи Гейлен, хотя та почила вот уже лет как десять назад. И слава Богу. В любом случае, даже без мужа и детей у Эддисон было много забот и любимые лошади. Она занималась разведением и зарабатывала тем на жизнь, став одной из добропорядочных заводчиц, которым обычно коневоды здорово доверяют. Вот и сегодня она первым делом прибрала возле конюшни, пока не идя в денники. Стояла удивительная тишина. Такая, что поэтичный человек назвал бы её «хрустальной». Эддисон забрала волосы в высокий хвост, запахнула жилет и с вилами в руке прошла наконец к стойлам, чтобы взглянуть на лошадок… … сглотнув вязкий ком в горле, женщина поняла, что ей стало душно. Грудь вспорола боль от понимания, что из восьми скакунов с умными влажными глазами в живых осталось только четверо. Остальная половина была даже на приличные трупы не похожа. Некто развёз внутренности по денникам, навешал на воротца гирлянды из сырых кишок, отрезал острые каплевидные уши, вырвал глаза и отчикал Филадельфии и Рамоне головы. Глядя на останки лошадей — туши в одну сторону, ноги в другую — Эддисон почувствовала страх такой силы, что задрожали руки, а узловатые, натруженные пальцы крючьями впились в собственные джинсы, когда женщина упала на колени прямо на пороге конюшни. Остальные лошади стояли как ни в чём не бывало, но чуяли запах страха, крови и смерти. И только когда хозяйка зашла к стойлам, забились в них, всхрапывая, словно отошли от оцепенения. Это было похоже на кошмар наяву. Эддисон обошла все стойла и не понимала, как ей предстоит вымывать кровь и внутренности из соломы, впитавшей всё это и теперь провонявшей павшими лошадьми и ужасом. Она сглотнула один раз и другой, но рвота опалила внутренности огнём, и тогда женщина сблевала прямо возле трупа жеребой Рамоны, которой вспороли брюхо, откуда показались ножки нерождённого жеребёнка. Так плохо Эддисон не было уже очень давно, совсем как двадцать… Господи… двадцать три года назад. Она всё это время пыталась себя убедить в том, что прошлое осталось в прошлом. Его не выкинуть из головы и не убедить себя, что его не было и всё это лишь ужасный сон. Но Эддисон всем сердцем каждое утро целых двадцать три просранных года жизни повторяла, глядя на своё тусклое лицо в зеркало: — Этого больше не повторится. Было и прошло. Горько заплакав, она смотрела на выпотрошенных лошадей и не понимала, как жить дальше, ведь осталось прожить ещё целых восемнадцать дней ада.

***

Конские внутренности Криперсу были не нужны. Он чистил когти после резни на ферме Эддисон Брендон и надеялся, что его предупреждение та, кого он хотел сожрать ещё девчонкой, поймёт. Он оставил очень ясное и короткое «тебе конец». Это не было заигрыванием с жертвой, или попыткой напугать до полусрачки. Вполне конкретное обещание, а вот когда настанет этот самый конец, решать ему одному. Теперь же Криперс прилетел на то место, куда так хотел попасть вот уже пять дней своего пробуждения. Он двинулся к невысокой поросли когда-то высаженной человеческими руками лесополосы, которая теперь разрослась и стала выше Криперсовых крыльев, даже если он вздыбит их высоко над головой. Вот здесь, в этом пролеске из молодых каштанов и тополей, он и оставил некогда своего скакуна, то единственное, что было близко ему и ценно не как трофей или оружие, а как друг. Шевроле COE был старым, ржавым рыдваном на вид. Здоровенный грузовик 40х годов однажды появился у Криперса так же внезапно, как и всё, что он использовал в обиходе — и пусть он со своим верным помощником всякий раз надолго расставался, Шеви ждал его, а Криперс ждал Шеви. Вот наконец они снова воссоединились. Он был уверен, что к грузовику не приблизилась ни одна живая душа, а если так и случилось, дьявольская машина, в мотор которой Криперс давным-давно вложил частичку своего чудовищного сердца, убивала тех, кто особенно наглел. В ней было много ловушек и куча сюрпризов, от которых люди буквально головы теряли. Он положил на массивный бампер ладонь и ласково погладил Шеви, улыбаясь. Глаза заволокло стеклянной пеленой, тяжёлые веки набрякли, прикрывая их узкими щелями. Криперс точно живого ласкал свой грузовик и подумал, что понимает чувства Эддисон, которая до смерти любит своих лошадей. Он питает к Шеви те же тёплые чувства. Ласково оглаживая помятый, ржавый кузов и касаясь большой ладонью ручки на двери, Криперс не подумал открыть грузовик. Адская машина сама радушно распахнула проржавленную, тяжело скрипнувшую дверь, приглашая хозяина за руль. Массивные колёса взрыхлили почву. Двадцать три года машина была негласной легендой округа Похо, не менее жуткой, чем её владелец, и наконец мотор снова ожил и ровно заработал, как часы. В сороковые, подумалось вдруг Криперсу, модно было всё, что летало, и в те годы кто-то выдумал добавить на Шеви элементы авиаконструкций, оттого кузов такой плавный и гладкий, словно обтекаемый. Он хорошо помнил то время и даже скучал по нему. Людей тогда жрать было приятнее: они ходили в джинсовых комбинезонах по полю, ездили на танцы в костюмах-двойках, а девушки все носили опрятные платья с фалдящими юбками и чулки с кружевными широкими лентами на подвязках, но это не каждый день, конечно, а по особым случаям. Когда Криперс проснулся в сороковых, стояла непереносимая жара, и две девушки, которых он жадно обглодал первыми, погибли в купальниках, загорая у себя на ранчо — демона это почему-то снова развеселило. Они лежали на черепичной крыше дома и смотрели на солнце, не ожидая, что на крышу опустится огромная тень, затмевая дневное светило. Затем, ломая одной в крепких объятиях хребет, а второй вгрызаясь в руку, неведомое чудовище подхватило сразу обеих и, прижимая ещё живых девушек к груди, улетело в сторону каньона. Каньон был местом, где Криперс впервые проснулся, и он вполне по праву считал его своей колыбелью; там долгое время он и оставлял тела своих жертв. Сейчас же в тех пещерах и скальных застенках можно было до сих пор найти истлевшие трупы и выбеленные временем останки, к которым демон редко — по сентиментальности — возвращался. И до сих пор, поглаживая тыльной стороной ладони тазовые кости одной из тех девчонок из сороковых, он как живую видит её и чувствует под рукой гладкую кожу и упругую плоть. Сколько вообще в его жизни было тех, кто прежде ему отдался, а затем был сожран? Четверо? Пятеро? Он точно не считал, но знал, что на пороге смерти люди бывают изобретательны и выдумывают некие сентиментальные симпатии к тому, кто может отожрать от них кусок. Эта мысль вернула его к Лив, которая осталась на ранчо, и Джиперс задумался, когда к ней вернуться. Это ранчо стало местом его обитания уже не первое пробуждение. Здесь же он, просыпаясь, грел кости, распиная себя на шесте пугалом: его любимым образом, не живым и не мёртвым. Она наверняка ждёт его ночью: ночью он и прилетит, а пока — пока прокатится на старушке Шеви. Мотор взревел и затарахтел без ключа. Затем зарычал, как дикий зверь, и колёса прокрутили землю, брызнув ею в стороны. Фургон громыхнул дверьми, сомкнувшимися на щёлкнувший изнутри замок. Внутри было душно и пахло смертью… Криперс был счастлив, широко ухмыльнувшись, и вальяжно облокотился о дверцу, высунув локоть в открытое окошко. Под стэтсон-шляпой его лица было не видать, только белые волосы ласково ерошил ветер на трассе, когда Шеви разогнался по дороге вдоль полей до восьмидесяти миль в час (~130 км/ч). Он вдохнул воздух полной грудью и целыми, восстановленным лёгкими, чувствуя голод. Сейчас самое время для охоты. Стояло раннее утро. Солнце из тёплого уже становилось припекающим, воздух — прогретым. Всё кругом снова рыжело и золотилось, и Криперс откровенно любовался красотами, попутно выискивая себе жертву. Богомол, поедая мотылька, не является абсолютным злом. Если койот загрызёт кролика, он останется симпатичным степным волком, а не потирающей лапы сволочью, которая спит и видит страдания целой кроличьей семьи по съеденному. Но Криперс не просто питался. Он наслаждался паникой. Болью. Отчаянием. Страданием. Всем спектром тех восхитительных чувств, что теснили широкую грудь при виде очередной жертвы. Он был бы не прочь подкормиться почками и обновить желудок, напитать мускулы и укрепить связки. А ещё он высматривал мужчину, желательно — молодого и сильного. Шеви набирал скорость, серый асфальт летел под колёсами. Кругом ни души. Криперс откинул затылок на кожаный подголовник кресла, надвинул полы шляпы на глаза и, раздвинув колени, расслабился и сел ниже. Руль тихонько прокручивался без всякого участия водителя, машина ехала сама по себе. Дорога была гладкой и ровной, и Криперс, не дурак сладко вздремнуть, поёрзал и уже постепенно начал погружаться в тёмный морок собственных сновидений. Ровная и гладкая… в Шеви покачивало, как в люльке, как вдруг… Да-дуууууум! Грузовик резко и протяжно загудел, заставив своего хозяина приоткрыть серо-зелёные глаза и нахмуриться. Он внимательно посмотрел вперёд и увидел далеко у края дороги, лентой уходящей к горизонту, новенький блестящий автомобиль. Шевроле ускорился. Пофыркивая мотором, пару раз припал на колёсах. Чихнул двигатель, а затем мотор зазвучал ровно и чисто, и грузовик рванул вперёд, стремительно сближаясь с машиной. Это был новенький универсал с откидным верхом. По иронии, Чарли Бейкер, купивший машину лишь недавно, очень над нею трясся и ни разу с открытой крышей не ездил: как ни уговаривала его девушка, Жюстин, парня ничто не пронимало. Вот и сейчас он с довольным видом ехал через Похо в Филадельфию. Путь предстоял неблизкий, но Чак — все ещё со времён школьной команды по американскому футболу звали его Чаком, и только мама Чарли, а бабушка так и вовсе Чарлзом, на старый манер — он решил его проделать на своём мерседесе.

Resident Evil Main Theme

— Долго ещё?! — ныла Жюстин на пассажирском сиденье, вовсю ёрзая. Чак недовольно на неё поглядел, а точнее, на свои кремовые кожаные кресла и светлый салон. Жюстин постоянно всё хватала, трогала. Лезла в бардачок и обратно за жвачкой. Купила в дешёвом кафетерии хот дог и собралась было съесть его в машине, но тут Чак предложил остановиться. Он знал, как разорётся Жюстин, если он ей прямо скажет да ты заебала так нагло себя вести в моём грёбаном мерседесе сначала заработай шалава а потом жри на чехлах из кожи ягнёнка… — Три часа по навигатору, — коротко сказал Чак и скучающе посмотрел на поля, прожаривающиеся под утренним злым солнцем. — В жопу твой навигатор, — буркнула Жюстин, вынув жвачку на кончик языка и подцепив её ногтем. Растягивая блёклую розовую резинку длинной ниткой, она пялилась в окно и не видела, с каким лицом на неё глядел Чак. Возможно, поэтому, а может, потому что Шеви двигался слишком быстро, не сразу Жюстина и Чак заметили тёмно-коричневый, ржавый грузовик у себя за спинами. Он явился словно из ниоткуда и вместо того, чтоб обогнать, как это делают все на дороге, вдруг вдарил по клаксону, загудев так громко и мощно, что Жюстин от неожиданности плюнула жвачку себе на руку, а Чак подпрыгнул на месте и не знал, куда злиться: на водителя грузовика или собственную девушку. Отрывистый звук больно ударил по и без того истрёпанным нервам парня. — Ч-чёрт, убери это! — рявкнул он в первую очередь Жюстин, игнорируя, как скривилось смуглое лицо под тёмными кудрями. — С-сука… Грузовик вдруг вывернул вбок и лихо нагнал мерседес, что было неожиданно для такой тарантайки. Поравнявшись с окном Жюстин, водитель выглянул в своё, прокопчённое и грязное окно — какой-то недомерок в ковбойской шляпе, из-за которой нихуя не видать его мерзкую рожу — и снисходительно ухмыльнулся на Чака, так, что тот это заметил и не выдержал, обозлённо крикнув за опущенное стекло: — Пидор! В жопу себе посигналь, урод! — Ты бы полегче, — возмутилась Жюстин, — кого только нет на дорогах… На челюстях у Чака заиграли желваки. Он упрямо склонил лоб, как молодой бычок, и отбросил назад светлую чёлку, упавшую на глаза. — Да пошёл бы он нахер. Но грузовик туда и не собирался. Напротив, он начал играть в поддавки, то отставая, то догоняя мерседес и действуя Чаку на нервы. — Ты от него оторваться не можешь?! — вскипела наконец Жюстин и раздражённо хлопнула по дверце ладонью. — Это вообще мерседес или ведро, раз нас так легко уделывает ржавый таз с болтами?! Чак сердито оскалился, и если б у него в глазах было по лазеру, как у Супермена, он бы точно испепелил эту дрянь. Желание резко тормознуть и выкинуть Жюстин из машины усиливалось. Она бесила его всю дорогу от Хэдденфилда до Похо, она останавливалась каждый час и просилась по-маленькому на каждой грёбаной заправке! Он даже не говорил о том, что они здорово поцапались перед дорогой из-за той вечеринки, где Жюстин флиртовала с его закадычным дружком… школьный, мать его, приятель… Крышечку сорвало раньше, чем он хотел сам — Чак думал продержаться до Филадельфии молодцом и уже там посмотреть, что будет… но терпение кончилось. Стиснув зубы, хотел было рявкнуть, чтобы Жюстин сошла на первой же автозаправке, что попадётся им в этой глухомани, потому что она уже выпилила ему весь мозг за год, как они встречаются, и дело даже не в том, что она бесила его всю дорогу… как вдруг грузовик резко мотнул в сторону, задевая выпуклую фару мерседеса. Глухой удар. Звон. Вопль Жюстин. У Чака упало сердце. Ну вот и приехали, ну вот и, блядь, доброе утро, Чаки… Он дал по тормозам, вдавив педаль в пол белым кроссовком, и долго ещё не снимал дрожащих пальцев с руля, хотя машина уже встала как вкопанная. И ни единой живой души вокруг, только вороны перелетают с одного участка поля на другой, да этот мудила на своём Шеви словно в насмешку встал чуть поодаль. У Чака в багажнике была на всякий случай бита, а под сиденьем — пистолет, лицензию на оружие купил, как полагается, этой весной. Враз отмерзая и открывая дверцу, он сразу придумал сначала взяться за биту, потому что кто их знает, местных. Складывалось противное чувство, что этот, на грузовике, вильнул в сторону специально. Чёртов Доминик Торетто. — Эй! Эй на дороге, если тебя боднули в зад или в бочину, всегда означало готовься к неприятностям, ублюдок. В Чаке было шесть футов и двенадцать дюймов (~1,87 см) и он тренировался каждый день в зале. Внушительной комплекции хватало, чтобы припугнуть противника. Он решительно прошёл к багажнику и достал оттуда биту, которой играл ещё с отцом в бейсбол шестнадцатилетним парнем. После смерти отца увлечение как-то забылось. — Эй, ты! — выкрикнул он и подошёл ближе к кузову фургона. Водитель не выходил, подставил зад Шеви и издевательски моргнул стоп-сигналами. Чака это взбесило. Машина и так раздолбанная, на ней целого места нет. И если этот трус не выйдет, то я подчищу задницу его красотке доисторического периода. Он с отвращением посмотрел на номер и скривился: BEATNGO. Что за номер такой? Чак фыркнул, но в голове всплыла единственная похожая расшифровка, которая ещё больше его взбесила: beatNgo, ударь и беги. Так он аварийщик, да?! Создаёт такие прецеденты на дороге, а потом что, шантажирует, но как? Портит страховку? — Выходи, мужик, надо потолковать! — выкрикнул уже нервничая Чак. — Ты мне попортил машину, а она, как-никак, будет подороже твоей посудины, да?! Надо с этим разобраться! Судя по всему, ублюдок ни с чем разбираться не спешил. Пожав плечами, Чарли прошёлся взад и вперёд мимо ржавого кузова. Краски уже видно не было, так сильно облупилась. Хромированные детали тоже проржавели. А заметил бы он, что морду Шеви украшает таран, так и вовсе подумал бы сто раз, хорошая ли это идея… И без того ясно, Чаки, что плохая, очень плохая. Что-то нашёптывало ему, посмеиваясь, в уши: вернись в машину, запрись там и втопи такую скорость, чтоб сам дьявол тебя не догнал. Но Чак плохо прислушивался к голосам — любым, реальным или призрачным, а потому коротко замахнулся битой и обрушил её на дверцу грузовика… Дальше Жюстин, тревожно наблюдавшая со стороны, нахмурилась, не понимая, что такое стряслось. Будто бы двери сами собой распахнулись, и Чака туда что-то втянуло, в эту непроглядную мглу, неожиданно чёрную, густую и вязкую, почти каплями способную пролиться на дорожный асфальт в этот золотой день. Где этого придурка черти носят и чего он забыл в грузовике?! От души немного отлегло, когда Чак шагнул из фургона спустя полминуты, почему-то, правда, держась за живот, точно его прихватило. Цокнув языком, Жюстин сперва не поняла, в чём дело, и открыла дверь мерседеса, высунув кудрявую голову… и цепенея. Придерживая выпадающие кишки, Чак плёлся по направлению к ней. Сделал шаг, другой — и упал на колени. Кровь чёрной полосой пролилась с его губ на подбородок и белую футболку, под ладонью уже расползалось отвратительное багровое пятно. Он с немой мольбой взглянул на Жюстин, точно ожидал от неё помощи и спасения, а из грузовика вдруг вылетела сломанная пополам бита, точно дьявольская машина её выплюнула. Кусок лакированного дерева с такой силой отлетел в мерседес, что стукнулся о лобовое стекло и оставил глубокую трещину на нём. А затем из мрака, прямо из фургона, со свистом вылетел гарпун, с жадным чавканьем пронзивший грудь парня. У Жюстин задрожали руки. Последней секунды им с Чарли хватило, чтобы встретиться глазами — пока на катушку сматывалась с хлёстким звуком леска. А затем его, хрипящего и стонущего, гарпун одним рывком втянул обратно в грузовик, и дверцы захлопнулись сами по себе, будто чёртова машина его сожрала и проглотила. И встала вновь на солнышке как ни в чём не бывало старой, разбитой колымагой. Подходи, пни, если хочешь. BE EAT NG U

BEATNGO

я тебя сожру

Вздрогнув и нырнув обратно в машину, Жюстин ткнула наманикюренным пальцем в кнопку блокировки дверей. Зубы щёлкали друг о друга от страха, и умом она понимала ужасное — Чак пропал в грузовике, а вместе с ним пропали и ключи. И отсюда ей никуда не уехать. Грузовик издевательски покачнулся вдруг раз и другой на колёсах. Его тряхнуло так, будто внутри разразилась буря и на дверцы обрушился Девятый вал. У Жюстин появилась надежда, что это Чак борется с кем-то, а значит, всё ещё жив, да ведь? Конечно, детка. Без кишок и с дыркой в груди люди ведь вполне спокойно живут, ходят на работу, трахаются и делают всё прочее, что положено. Глядя на фургон, Жюстин понимала, что выходить из машины ей не хочется. Она лучше отсидится здесь. Прищурившись, она лихорадочно осмотрелась по сторонам: пока в округе никого, но кто-то же обязательно да проедет?! У неё в салоне есть вода, а это главное. Она дождётся людей и подаст им сигнал, а ещё лучше — вот прямо сейчас наберёт девять один один, и тогда… Грузовик взвизгнул задними колёсами и без предупреждения дал задний ход на такой скорости, что Жюстин завопила и вылетела из мерседеса очень вовремя: если бы она там осталась, оказалась бы уже мертва. Пассажирское сиденье было смято как лопнутое яйцо-пашот, которое сжали в кулаке. Девушка удачно выкатилась на асфальт и поражённо смотрела на фургон, столкнувший мерседес в обочину, прямо в кукурузное поле. В паре метров от неё было громадное чёрное колесо этой колымаги. Жюстин сначала отползала на локтях. Потом спохватилась, точно отмерла, и поднялась на ноги. Секунда — и она повернулась спиной к грузовику и побежала, сначала трусцой, а потом всё быстрее и быстрее. Ноги из-за коротких шорт оказались от падения исцарапаны и засаднены. Кожа на локтях была содрана. Жюстин ещё со школы, с младших классов, не бегала толком кроссов, но сейчас у неё как у заправского спринтера открылось второе дыхание: она убегала прочь от места аварии, спиной чувствуя опас… Костяной сюрикен вонзился ей в затылок, глубоко вошёл в череп и заставил глаза судорожно закатиться и задёргаться. Приоткрыв рот и пустив по подбородку струйку слюны, девушка выгнулась спиной и рухнула на колени, шаря пальцами по копне кудрявых волос, стараясь отыскать и вытащить сюрикен у себя из головы. Прошло не меньше минуты, прежде чем её не накрыла густая чёрная тень. Умирающий, гаснущий мозг уловил огромного мужчину рядом с собой и руку, лёгшую на макушку. Короткий оскал белых, крепких зубов… убийца притиснул девушку к своему бедру и легко поднял одной рукой, точно куклу, за волосы в воздух. К тому моменту тело выдавало последние судорожные сокращения, и навсегда исказившись лицом, наконец Жюстин умерла. Он уже отъел у парня тестикулы и лёгкие, удивительно чистые и свежие. Он сожрёт её сердце, почки и печень. Совсем крошечный плод, которого она носила от спутника, он просто выкинет за ненадобностью — а телами украсит свою новую обитель. Свой новый дом, который так и дожидается хозяйки.

***

Старый пикап фыркал, чихал мотором и отказывался слушаться, но Лив была упорной, и упорство её оказалось вознаграждено. Она думала, что до ближайшего ранчо мисс Брендон не доедет никогда, но нет — всего сорок минут адских мучений и борьбы с трудно проворачиваемым рулём и тяжко выжимаемым сцеплением, и она на месте. Вот и знаменитая на весь округ Похо (даже звучит смешно, это уж точно) конезаводческая ферма Брендон. А где-то здесь — её хозяйка Эддисон, первая из списка полицейского, который начеркал на бумажке ближайших соседей. — Ладно, Эддисон, — проворчала Лив, — полиция точно что-то знает, но молчит, иначе стали бы слушать мою дурь так долго и внимательно… Теперь ты расскажешь всё, что знаешь. Потому что, видит Бог, но дело тут нечисто. Она ухватилась за ручку и спрыгнула из пикапа на землю, осматриваясь. Рядом поле, но совсем небольшое: куда больше луг и круглый загон, на котором висело седло. Большой белый дом спорил размерами с не менее большой конюшней. — Мисс Брендон? Она не стала дожидаться и не рискнула пройти дальше ворот, не зная, дома ли хозяйка… но когда заприметила движение у амбара, быстро потрусила по дорожке, бодро выкрикнув: — Мисс Брендон! Разделаться бы побыстрее со всем этим дерьмом, и почему только она надеется, что хоть один из этих контактов окажется полезным… — Эй, постойте! Женщина искоса посмотрела на Лив, но не остановилась. Зато Лив смогла получше разглядеть её, когда подошла ближе: рослая блондинка, сложена крепко, волосы завязаны в хвост. Она катила перед собой тачку, прикрытую брезентом, и мрачно посмотрела на девушку, когда та шагнула ещё навстречу. — Мисс Брендон, простите, что беспокою вас, но… — Сегодня конюшня не работает, — хмуро отрезала женщина. — Приезжайте в другое время. Она пошла дальше, за хозяйственные постройки, прикрыв за собой воротца и исчезая из поля зрения. Лив сжала руки в кулаки и разжала обратно. Она толком не спала и не ела. Судорожно думала, что делать. Без единого цента в кармане, сбежавшая от прошлого в надежде на лучшее, она ушла с работы и оборвала все контакты кроме пары — и уже набрала подруге с чёткой просьбой два часа назад: — Эмили, хочешь ты этого или нет, но я еду. Я буду спать стоя, только умоляю… Эм не отказала. Никогда не отказывала. Она с сочувствием спросила, Дэрил ли это, но Лив не знала, как всё это объяснить по телефону. Однако перед отъездом она хотела бы уточнить пару вещей, чтобы понять, как быть дальше, возвращаться ли в Похо или продавать дом. Куда податься… ведь кроме него у неё больше ничего нет. — Мисс… да погодите вы… Эддисон! Лив толкнула воротца и сердито прошла следом, свернула за амбар. Здесь странно пахло, и ей на щёку попыталась усесться чёрная жирная муха. Девушка отмахнулась от неё и посмотрела вперёд… … лучше бы не смотрела и не ходила. Целый рой мух вился над сложенными в кучу на заднем дворе фрагментами окровавленных тел. Сначала паника больно стеснила сердце, но через секунду, присмотревшись к кускам плоти, Лив поняла, что это некогда было лошадью… или, судя по тому, как много падали, лошадьми. Она едва подавила тошноту из-за резкого запаха протухающего мяса. Мухи деловито ползали по разорванным тушам, и только сейчас Лив задала себе главный вопрос: что, дьявол подери, стряслось?.. А Эддисон уже откинула брезент со своей тачки и застыла с ненавистью, протравившей строгое лицо. Под тканью были лошадиные головы.

***

— Так это не сказки, — медленно проговорила Лив, глядя в чистое, прозрачное окно, удивительно кристальное, что особенно бросалось в глаза после той дикой картины на заднем дворе. — Оно есть. — И оно охотится здесь, в округе Похо, каждые двадцать три года, — мрачно кивнула Эддисон. — Ещё чаю? — Нет… Лив задумчиво обжала чашку ладонями, словно пытаясь согреться от неё. Рассказанное Эддисон о событиях, которые происходили здесь двадцать три года назад, не укладывалось в голове. Ей всё казалось, что женщина не то что шутит… но говорит несерьёзно. Не может же эта наркомания быть правдой?! Или может?.. — Я не советую тебе оставаться здесь, раз ты встречалась с этим уже единожды, — медленно сказала Эддисон, поджав губы. — Не гневи Господа, второй раз можешь не пережить. — Я… тоже так подумала, — кивнула Лив. — Я сейчас же уеду в Висконсин к подружке, там у неё квартира, так что поживу это время у неё. — Очень разумно. — Но я не понимаю, — нахмурилась девушка и потёрла лоб над густой бровью, — лошади… ну они-то тут при чём? Эддисон и сама этого понять не могла. Неужели тварь ей мстит? Другого ответа просто нет. Она от Лив узнала тоже достаточно, хотя и казалось, что девчонка чего-то недоговаривает. Лив поднялась со стула, тяжелым взглядом окинула светлую кухню: — Простите, что срываюсь вот так, резко, но мне пора. Пока доберусь, будет уже ночь, а я бы хотела приехать засветло. — Не смею задерживать, — кивнула Эддисон и добавила. — Я тебя провожу до машины. Каждые двадцать три года оно просыпается и ест. Никто не знает из нас, откуда оно и что это за тварь. У этого есть собственное оружие и своя дьявольская тачка, знаешь, старый Шеви, похожий почему-то на военный катафалк… Я там побывала раз и видела, что это чудовище в своём желудке творит с людьми. Двадцать три дня тварь, которую, как мы думали, нам удалось убить, выедает из людей внутренности, чтобы потом снова уйти в спячку. Моя бабка что-то знала о Криперсе, так мы его зовём… больше, чем остальные. Не могу сказать, в чём тут дело, но она сказала лишь однажды, что он не из нашего мира. Садясь в пикап, Лив напоследок взглянула на статную фигуру. Эддисон была как молодой тополь перед бурей. Сколь ни силён ветер, а дерево ему не сломить. Всего двадцать три дня, Лив, и ты просто вернёшься сюда и продашь эту проклятую землю. Достаточно лишь переждать. Она хлопнула дверцей и провернула ключи в зажигании. Мотор взревел, снова чихнул и взрыкнул, и пикап солидно выехал с подворья, а Лив высунула руку в окно и помахала Эддисон, надеясь, что обнаружит её по возвращению живой. Ей же самой предстоял непростой путь до Висконсина. Часть дня Лив проехала на одном дыхании, и когда сутки перевалили за три часа пополудни, вдруг само по себе включилось старое визгливое радио. Лив вздрогнула от неожиданности и подскочила на водительском сиденье. Солнце уже не припекало: жарило. Похо стал похож на библейский ад, которым пугают всех нечестивых грешников, и в довершение всего, скрипучий голос стал говорить по радио: -… и конец наш уже близок. Не гадалками и не колдунами едины мы против обрушившегося апокалипсиса: грядёт буря, которую не остановить, когда все мы сгорим во грехе в геенне… огненной… Радио зафыркало, зашипело. Лив тряхнула головой и стукнула по нему пальцами, когда оно отказалось выключаться, чтобы прекратить раздражающее шипение. Пикап уже поехал мимо сгоревшей церкви, как вдруг через радиопомехи взревел мужской низкий голос: — ДА ПОМИЛУЕТ ГОСПОДЬ ВАШИ ДУШИ! Секунда — и Лив от неожиданности дала по тормозам. Выпучившись на руку, дрожащую на руле, она едва сумела отключить радио второй непослушной рукой. Множество вопросов осталось у неё к округу Похо, а в частности, к адекватности местных жителей, которые знают, что в округе у них орудует демон, и скрывают это, нагло скрывают! Так ещё и полиция, выходит, была в курсе того, что творилось в её… Никто не дал Лив додумать. С ужасом, лёгшим на грудь тяжёлым камнем, она увидела, как над головой мелькнула быстрая чёрная тень, а затем что-то рухнуло на крышу пикапа с оглушительным грохотом. бах! Пальцы сами непроизвольно сжались на ключах, и Лив завела мотор, намереваясь газануть и как следует сшибить с пикапа этого урода. Оскалившись не хуже Криперса, она втопила педаль, и мотор взвизгнул… но тут крышу вскрыли чёрные когти, сгибая металл, как консервную банку, а затем могучая рука ухватила Лив за шкирку. Она орала так, что слышно было наверняка далеко отсюда. Выпотрошенную машину её силой заставили покинуть: Лив не сомневалась, что на неё напал именно Криперс, и с ненавистью брыкалась и извивалась, понимая, что этот раз может быть последним. И вот он выпрямился перед ней во весь немалый рост, показавшись уже при свете дня. — Н-ну красавец, — с отвращением процедила Лив, глядя на бугристую серую кожу на лице и груди монстра. Слёзы подступали к глазам, на неё накатило такое отрешение, что даже откуси он ей голову — не испугается, ни капли не испугается… Уже отбоялась. Но это ей только казалось. А вот когда Джиперс подхватил девушку крепче на руки и закинул себе на плечо, как мешок, из саднящего горла выдался жалобный писк. Криперс спрыгнул на асфальт, так тяжело, что пикап подскочил вместе с ним. Секунда — и монстр уже исчез в бесконечном золотом поле, стремительно мчась мимо колосьев и унося с собою главную ношу, которой не хватало в его Доме Боли. Её.