слеза смерти

«Однажды в любви побеждает искренность, и над сердцем даже смерть не властна» pyrokinesis — легенда о Боге смерти       Она казалась недоступной и в то же время невероятно близкой, словно не десять дней была заключена с ним в магии повторяющегося дня, а не меньше десяти лет.       Он видел её сущность насквозь, ощущал её чувства и буквально пожирал их, упиваясь всполохнувшим в ней трепетом к нему, расплавляясь в обволакивающем тепле — её необузданном и ужасно щемящем тепле, — которое, кажется, впервые в жизни она смогла по отношению к кому-то проявить.       Каждую ночь, в переходе изо дня в день, он вспоминал, как она смотрит в его тёмные антрацитовые глаза и видит в них безмерное сумрачное небо, затянутое тяжёлыми тучами, парящими над высокими шпилями замка. Её взор зачарован, а зрачки жадно выискивают его секрет, который он хранил изо дня в день, выжидая подходящий момент, и каждый раз считал неудобным раскрыть перед ней правду.       Она хотела его не любить, но нити привязанности вспыхнули и прозрели, устремляясь к нему, чтобы обвить и наградить его чужими чувствами, подпитывающие его любвеобильный призрак. Он не препятствовал, с удовольствием наблюдая, как постепенно Гермиона сходит с ума от его волшебства, перечёркивая в голове всю его жестокость, холодность и надменность. И не заметил сам, как длинные ростки нитей, словно щупальца, слишком сильно обвили его, проползли к шее и принялись душить. Душить так, что по ночам темнело в глазах, а образ зачарованно смотрящей на него Гермионы преследовал каждую секунду ожидания нового, такого же повторяющегося дня.       Ожидая такого же дня, чтобы встретить её, смотреть ей в умопомрачённые им глаза и таить забившийся в лихорадке трепет, больно и в то же время приятно сжигающий его, проникая под кожу раскалёнными спицами, которые нисколько не могли отрезвить разум.       Он чувствовал.       Он сгорал в себе, плавился как масло под раскалённым ножом, превращался в жидкий металл и не мог остановиться, каждый раз взирая в одержимые глаза Гермионы и пожирая её тепло — её невероятно жаркое, как тысячи лет спавший и только проснувшийся вулкан, тепло, — и становился одержим ею сам. Он был готов выплеснуть на неё всю магию, лишь бы заставить её плавиться вместе с ним, но было так страшно, что она не выдержит, не вынесет, сгорит и превратится в ничто, что каждый раз до боли кусал губу, притягивал всё самообладание, останавливался, сдерживая себя.       Он призрак, в котором вложено всё трепетное и искреннее, предоставленный сам себе на то, чтобы сгорать в своих же чувствах, — до нескончаемого экстаза жарящий, бурлящий и замкнутый в своём одиночестве, пока не найдёт того, с кем сможет разделить пламя невообразимых ощущений, чтобы полюбить, а может быть, чтобы уничтожить.       И он нашёл, вспыхнув самым ярким алым цветком, рожденным под палящим солнцем, чтобы очаровывать, заманивать в ловушку и жадно пожирать тепло чужих чувств.       Но как только на своей шее ощутил крепкие верёвки из нитей привязанности, он хотел остановиться, прекратить это, понимая, что затеянная игра ведёт его к бездонной пропасти, но почему-то продолжал балансировать над бездной, вышагивая по лезвию ножа, заходя всё дальше и дальше, то ли уверившись, что сможет пройти до конца, не рухнув, то ли потому что не мог позволить себе проиграть в своей же игре.       И он зашёл слишком далеко, дошёл практически до кончика ножа, где осталось ступить последний верный шаг, но если оступится... Ему некуда было отступать, он завёл себя в ловушку, в которой впереди манящая своим бархатным теплом бездна, а назад уже не мог сделать шаг — лезвие было слишком тонким, чтобы отступить, и любая попытка вела к тому, чтобы сорваться и пропасть в мягкой, ужасно дразнящей, но в то же время опасной мгле.       Он завёл себя в тупик.       Медленно закрывал глаза, в сердцах коря за излишнюю самоуверенность и оплошность, глубоко вдыхал воздух, чтобы успокоиться, и в безысходности осторожно выдыхал, чуть ли не роняя стон, наполненный страданием и щекотливым трепетом. Он сходил с ума от влюблённости, которую испытывала к нему Гермиона, и он так глупо и до безобразия нелепо растворялся в её чувствах, желая их больше и больше, что позволял невидимым нитям привязанности душить его шею, заставлять задыхаться, и никак не сопротивлялся им.       Как во сне он каждый раз прикасался к её плечам, медленно вёл ладонь к шее, волосам, вонзал в них пальцы и опускал веки, наблюдая за зачарованным взглядом из-под полуопущенных ресниц. Разряды тока прошибали ему нервы, заставляли их сгорать и тут же возрождаться как феникс. Он вдыхал её чувства, её отчаянную, с каждым мгновением увеличивающуюся привязанность, бесконтрольно упивался ощущениями и показывал ей слабую насмешливую улыбку, которая так безмерно очаровывала её, что она бездумно припадала к нему, упиралась лицом в грудь и сминала пальцами рубашку, пытаясь не забыть, как нужно дышать.       Правда иногда забывала.       Он слабо сдавливал ей кожу и шептал в макушку: «Дыши».       И она так неумело вдыхала полной грудью, испытывая колющую боль от вдыхаемых чувств, наполненными обожанием до дрожи в теле и сладостью, в которой Том буквально утопал, не видя возможности отпустить Гермиону, оттолкнуть от себя и избавиться от происходящего с ним безумия.       Как во сне он осторожно касался её лица, поднимал ей голову, чтобы она отпрянула от груди и подарила ему зачарованный, невероятно опьянённый им взор, и пропадал в обворожительном волшебстве, снова и снова впитывая её жалящие чувства.       Но сегодня он не сдержался.       Он также заглянул в затуманенные, полные одержимостью глаза, медленно наклонился и замер буквально в миллиметрах от её губ, поймал до одури взволнованный взгляд, услышал громкое биение сердца Гермионы и прикоснулся губами к её.       Она сильно вздрогнула, словно молния прошибла её насквозь, шумно выдохнула ему в губы и обмякла в объятиях, опуская ресницы. Её пробил огромный импульс тепла, заставивший преклониться перед его величественностью и очарованием, — она медленно стала оседать вниз, закатывая глаза и теряясь в спектре плавящих, с ума сводящих, умопомрачительных ощущений, а он жадно вдыхал их — они были невероятно мощными и до одури сладкими, опьянившими его и сведшие с ума, — устремлялся за ней к земле, больно сдавливал за плечи и одержимо упивался, не разъединяя касания губ, чтобы плавиться и пропадать в мягкой и смертельно опасной бездне вместе с ней.       С придыханием он нежно ласкал ей губы, находя их вкус невозможно необходимым, жизненно важным и до покалываний в груди невероятно умопомрачительным. Пальцы скользили по щеке, лихорадочно вонзались в волосы, взгляд из-под полуопущенных ресниц жадно следил за ней, а кровь слишком громко стучала в ушах, чтобы слышать её стон безысходности и невыносимого трепета, медленно убивающего её сущность.       Для неё он был смертельным ядом, капли которого попали в глотку и с небывалой скоростью отравляли кровь и наполненную чувствами душу. Он резал её поцелуем, заставлял каждый раз умирать, разлагаться в душе и чуть ли не терять сознание — его тепло проникало ей в каждую клетку организма, жалило каждое нервное волокно, разгоняло беснующую кровь и выплёскивалось наружу, а он опять с необузданной жадностью поглощал, сжирал, до удушения ощущая необъяснимое.       Он так крепко сдавил её, что она — безвольная, безжизненная от его магии кукла — задыхалась, не в силах открыть глаза и посмотреть на него.       И кто бы знал, как он смог остановиться, чтобы не убить её своим безмерным трепетом, выжегшем его целиком от ощущений, что она вселяла в него, чем так сладко и жестоко убивала.       Она была похожа на тряпичную игрушку, с которой можно делать всё что угодно — лениво поддавалась его манипуляциям, бездумно тянулась к губам, закатывала в страшном экстазе глаза, больно сдавливала ему кожу на груди и издавала страдальческий стон, пропитанный всей гаммой чувств, захвативших и душивших её. Она упала в пропасть и потащила за собой его.       А он, увлечённый открывшимся спектром невероятно притягательного волшебства, не сопротивлялся, сорвался и упал вслед за ней.       В безумном наваждении его пальцы принялись рыскать по изгибам тела, цеплялись за пуговицы, срывали их, а губы ловили отчаянные всхлипы Гермионы, не способной сопротивляться горящей магии, пронзающей её всюду, испепеляя и вновь и вновь возвращая к жизни, заставляя бездумно схватиться в его воротник рубашки и также глупо потянуть на себя. Она не могла оторваться от дразнящих тонких губ, совсем потеряла голову, вонзила дрожащую от переизбытка чувств ладонь в густые тёмные волосы и с силой прижалась к груди, словно намереваясь раствориться в нём. В ответ Том обезумел окончательно — сорвал с неё блузу, впился в истерзанные им же губы, больно придавил к себе, наклоняясь вперёд, чтобы Гермиона упала вниз и оказалась под ним, с небывалой жадностью и страстью принялся изучать её тело, умирать от пронзительных чувств и превращался в пепел, не понимая, почему вновь и вновь возрождается.       Они умирали в мельканиях рук, движениях тел и бурлящих чувств, но почему-то снова оживали и повторяли это снова и снова.       Она страшно боялась и в то же время как околдованная тянулась к нему навстречу, задыхаясь от вспыхнувших ощущений, рвано дыша и жадно вдыхая его страсть, утопая в незнакомых ранее прикосновениях, глухо постанывая с блуждающей ошеломлённой улыбкой на губах.       Ему хотелось сжать её настолько сильно, что она должна треснуть, разбиться на тысячи осколков, вонзиться в него и расплавиться в необузданном жаре, полностью подчиняясь дразнящей магии.       Он больно кусал ей губы, до скрежета в зубах сдавливал кожу, умопомрачённо не отстранялся ни на дюйм, издавал гортанные стоны и всё время заглядывал в туманные глаза, сверкающие безумством и жаждой.       Она сходила от него с ума.       Выгибалась, тянулась к нему, позволяла делать больно, умоляла не выпускать, хрипло шептала в наваждении, лихорадочно изучала его черты лица, сминала волосы и дрожала в горячих ладонях, конвульсивно закатывая глаза, едва справляясь с настигнувшим ворохом чувств.       И в эту ночь Том не мог справиться с собой, выжидая следующий замкнутый день. Он злостно разбивал зеркала, вонзал пальцы в свои волосы и чуть ли не вырывал их, задыхаясь от удушья чужой привязанности, затмившей его разум и превратившей его в того, кто наполненный всеми трепетными ощущениями юного Волдеморта мог чувствовать, покоряться теплу, жить им, любить.       Горели вырванные страницы книг, осколки разбитых стёкол и зеркал парили в воздухе, со звоном обрушиваясь на пол, а комнату наполнял рык загнанного в угол, отчаявшегося и бессильного зверя.       Зверя, который до нелепой жадности хотел снова оказаться жертвой сжигающего волшебства.       Он идиот. Он сам загнал себя в эту пропасть.       Он падал на колени и безутешно смотрел на безмолвные осколки и пепел, ронял голову и закрывал глаза, испытывая пронзающую боль, от которой хотелось громко кричать, забиться в истерике, потерять сознание, забыться и умереть.       Но в то же время утопал от пережитых ощущений, маниакально мечтая вновь испытать спектр невообразимого и до одури захватывающего.       Ночь показалась в сотню раз длиннее дня, и лишь когда наступил рассвет, он пришёл в себя, снова ощутив страстное желание прикоснуться к проснувшейся в своей комнате Гермионе. Он отсчитывал минуты, наворачивал круги по комнате, не мог думать ни о чём кроме того, что скоро, очень скоро увидит её, прикоснётся, и умопомрачительное тепло устремится к нему, чтобы он опять раскалялся, плавился и сгорал в невыразимых ощущениях.       За длительное время ожидания он точно решил, что сегодня расскажет ей обо всём. Они стали слишком близки, слишком одержимы друг другом, и она должна принять его даже таким. Должна же?       Он встретил её как всегда под дезиллюминационными чарами в вестибюле, потянулся к ладони и сжал её, уводя Гермиону к запретному лесу. Каждый шаг отдавался ударами сердца, а настигнувшее волнение перед предстоящим заметила даже Гермиона, отчего посмотрела на него вопросительно и также взволнованно.       Том остановился, обнял её, сжимая в руках вспыхнувшее в ней смущение и непреодолимую жажду от пережитой ночи и с насмешливой улыбкой на губах вновь пропал в тысяче ощущений, невыносимо приятно и больно заласкавших его, затем осторожно рассказал о секрете повторяющегося дня таким мелодичным голосом, словно напевал колыбельную, и под конец задумчиво добавил:       — Я не обманывал тебя, Гермиона, но ты должна знать кое-что ещё.       У неё пока что ничего не укладывалось в голове — она лихорадочно пережёвывала услышанную информацию и цепко держала его в объятиях, впитывая каждое слово.       — Что? — почти неслышно выдохнула она, зачарованно всматриваясь в тёмные глаза.       — Меня действительно зовут Том. Том Риддл.       Она не шелохнулась, лишь шире раскрыла глаза.       Мгновения стали течь как густая нуга, и он ощутил, как её чувства вспыхнули чем-то отвратительным, неприятным и острым. Его пронзил чужой ужас — настолько болезненный и омерзительно колющий, что хотелось задавить его крепким сжатием горящего тепла, а Гермиону спрятать от настигших враз чувств.       Ей как будто воткнули кинжал в глотку и медленно дырявили её, заставляя задыхаться и захлёбываться в крови.       Но она не отпускала его, нащупала колебания его горящей теплом магии и жадно поглощала, чтобы справиться с горечью признания.       Она так и не шелохнулась.       — Страшно, — выразил вслух её ощущения Том мягким тоном. — Невыразимо страшно.       — Ты... — она выдохнула лишь слово и начала задыхаться, не сумев вдохнуть воздух, но при первой же удачной попытке вдохнула раскалённую боль, изрезавшую до крови грудную клетку.       Она как будто стала истекать ею, кружиться в предсмертной лихорадке, медленно и мучительно умирать, чтобы больше не возродиться никогда.       А он молча выжидал, что станет с ней дальше, борясь со жгучим желанием обхватить её своим теплом, зажать в тиски жарящих чувств, заставить погибнуть от волшебства.       Наконец её ладони неохотно отпустили его, взгляд превратился в безжизненный и отстранённый, а губы приоткрылись в незыблемом ужасе, но с них не слетело ни одного слова.       И она снова становится оцепеневшей, задыхаясь во вспыхнувшей тоске, ощущая, будто её обманули, предали, вонзили нож в спину и заставили медленно умирать, только проросшая очень мощная привязанность, невообразимая влюблённость не выпускала из объятий, больно врезаясь в грудь и заставляя стоять на месте, смотреть в обворожительные тёмные глаза и дышать.       Её глаза заслезились и остекленели. Ей до безумия, до самого отчаянного крика больно. Ей хочется сломаться, упасть и рассыпаться как тысячи осколков без возможности собраться воедино, но трепещущая магия дразнит, осторожно и хитро проникает к ней липкими щупальцами, обволакивает невидимой дымкой, незримой тенью встаёт за спиной, мягко прикасается к плечам и вонзается как противоядие от смертоносного яда.       Ей этого мало, чтобы принять Тома, но достаточно, чтобы остаться здесь и переживать в себе смесь непостижимых ощущений, потому он решается помочь ей преодолеть последнюю черту на пути к тому, чтобы отдать ему плавящие чувства окончательно и бесповоротно.       Он делает к ней шаг, как и магия осторожно обнимает за плечи, немного наклоняется, всматривается в остекленевшие глаза и притягивается к пересохшим губам.       Она снова задыхается, хочет жадно вдохнуть его тепло, но не позволяет себе такой роскоши, зная, что после этого проиграет. Она сопротивляется, борется с собой и притягательным волшебством, позволяет слезам скатываться из уголков глаз и едва сдерживает крик боли и отчаяния.       Она доверилась ему. Она вложила свои чувства в него с незыблемой кому-либо силой. Она практически выжала себя, чтобы Том смог ощутить её на вкус, беспечно плавиться в её чувствах, вдыхать их и нагло пожирать, а он оказался тем, кто в один миг нанёс безропотный, самый неожиданный и смертоносный удар. Только почему она не умирает, не разлагается, не превращается в пепел, чтобы развеяться по ветру, словно в этом мире её никогда не существовало?       С её губ срывается самый отчаянный стон, и Том прикасается к ним, вдыхая её заживо режущую боль и утешая своим теплом. Он нежно накрывает губы, ласкает их и тихо шепчет, что ничего страшного не произошло, что он не причинит ей боль, что она может продолжать доверять ему, разбиваться о его магию, жадно поглощать и жить ею. А она тяжело дышит, пытается противостоять ему, но ничего не выходит. Солёная вода быстротечно попадает на тонкие губы — Том собирает её вкус и с жаром принимается заглушать нестерпимую боль, вонзающуюся в него острыми иголками.       Он крепче обхватывает Гермиону, проникает ладонью в волосы, с нажимом впивается в губы ещё сильнее, ощутив их до невозможности манящими и необходимыми — он хочет получить отклик, но она так и остаётся оцепеневшей, опустив ресницы, не в силах отшатнуться.       Её лихорадочно трясёт, а Том заглаживает касаниями её колебания, безмерно сжимает в объятиях и принимается жадно вытягивать её тепло, которое после услышанного беззащитно сжалось в комок и спряталось в дальний угол души. Он настигает её ещё большим жаром, заставляет потеряться в спектре невыразимых ощущений, в которых жажда тепла должна перевесить и свести с ума свою жертву, и когда это происходит, Гермиона сдаётся, приоткрывает губы, медленно тянет руки, чтобы обнять его, ощутить ладонями кипящую и больно прожигающую лаву волшебства, с судорожным стоном подаётся вперёд и не сдерживает слезливый всхлип, понимая, что проиграла.       Она проиграла!       Она безумно припала к нему, позволила завладеть губами, пронзить насквозь теплом магии, устремиться в беспросветную бездну, полететь отчаянно вниз, чтобы сгинуть во мраке громоздкой тени, обволакивающей её так мягко и незыблемо тепло, что не хватает сил сдержать в себе одержимость. Мокрые от слёз губы сдаются власти чужим губам, больно и жадно затерзавших так сильно, как терзала и бархатная пропасть — слишком сладко, слишком жестоко.       Она судорожно вздыхала, царапала ему кожу, жмурила от безысходности глаза, пыталась заглушить им отвратительную режущую боль и всё время впитывала магию, словно это единственное, что заставляло её жить.       Том страстно отозвался и обрушил на неё столько чувств, что Гермиона тут же устремилась к земле, не в силах удержать себя на ногах. Как безумный он вновь и вновь принялся пожирать её влюблённость, не замечая, как пальцы обхватывают шею и сдавливают её.       В ней столько плавящих его чувств, что хочется их все вытянуть, растворить в себе, обладать ими и вечно жить в них, словно в этом весь смысл жизни. Магия режет её раскалённым мечом, а она трепещет перед ним, бездумно отдаёт себя, больно вонзая ладони в волосы, пятясь под его натиском назад, к ближайшему дереву, и больно упираясь в ствол, ударившись головой.       Окончательно потеряв себя, Том сдавливает одной рукой глотку, заставляя Гермиону отстраниться от притягательных губ, отчаянно закрыть глаза и снова удариться затылком о дерево. Он смотрит на неё с неудержимой жаждой, чувствует, как внутри чудовище дерёт об него когти и заставляет поглощать её привязанность больше и больше, и, словно не решаясь на это, замирает, с подступающим ужасом осознавая, к чему всё это может привести.       На мгновение вспыхивает мысль остановиться.       Но кто скажет ему остановиться?       Он снова безумно притягивается к пульсирующим губам, в экстазе от дурманящих чувств закрывает глаза и томно шепчет:       — Останови меня.       В ответ Гермиона медленно отворачивает голову и ласково трётся о его щёку — совсем как котёнок, желающий любви своего хозяина.       Это действует как ударившая молния в одинокое дерево, зажигая его неистовым огнём, чтобы сжечь до корня и пустить клубы чёрного дыма в воздух. Он не сдерживает насмешку, носом задевает её губы, мимолётно касается своими и снова просит:       — Останови.       А она, как дразнящая зарница, обманчиво предвещающая грозу, касается губ, дрожит ресницами и томно судорожно выдыхает, вдыхая в него безумный жар.       И мгновение, чтобы отступить, уходит, сменяясь жесткой дрожью в затерзавших её тело ладонях, проникающих под школьную юбку, разрывающих чулки и вызвавших умопомрачительный болезненный стон, разодравший сущность Тома на части от неудержимой жажды обладать ею. Губы больно впиваются в её, другая ладонь больно придавливает к стволу дерева, а после наваливается на Гермиону сам, не разжимая на тонкой шее пальцы, лишь сильнее сдавливая кожу до тех пор, пока та судорожно не вскрикнула.       Ни одной вразумительной мысли в голове, только неистовая жажда, приводящая в головокружительное исступление, за которым следует звериная жестокость — жадность до одури впитать её всю в себя.       И зачем ему останавливаться?       Голодным зверем он пожирает чувства, плавится в жидкий металл, мечтая довести себя до испарения, не понимает, что душит, не видит, как тёмные испуганные глаза закатываются, и не чувствует, как ладони с силой упираются в него, чтобы оттолкнуть. В ответ на противостояние он сильнее придавливает тело, касанием одной руки заставляет дрожать сильнее, прокусывает губу, улавливая привкус крови, но не может остановиться, желая вытянуть всю сущность, вскружившую ему голову своим искренним теплом.       Вечность начинает казаться мимолётным мгновением, магия требует отзывчивости, но не получает, а мощная привязанность ослабевает, становится призраком и гаснет как свеча.       Одурманивающий мираж пропадает, стекает кровью по стенам иллюзорного мира, окрашивает всё в тёмно-бордовые цвета и покрывает холодным мраком, в котором почему-то Том остаётся один.       Он ощущает, как трепет растворяется в ладонях, словно его никогда не было, а терзавшее очарованием и жаждой искреннее тепло тает и исчезает враз — Том разжимает отёкшие пальцы, бросает на них чёрный взор и не понимает, почему в них исчезло всё.       Гермиона тут же скатывается по стволу к земле. Том отступает на шаг назад, и та с глухим стуком приземляется на мокрую пожухлую траву, роняет голову и медленно перекатывается затылком в грязь, раскинув похолодевшие руки в разные стороны.       Он жадно смотрит и не верит своим глазам.       Медленно обступив её, ощущает отголосок ужаса, трезвящий разум.       Нет, нет, нет.       Он не мог убить её!       Он не мог лишиться тех чувств, которые жадно пожирал изо дня в день, наблюдая за её очарованным им взором.       Становилось скверно — совершённого уже не исправить, и он вздрагивает, падает перед ней на колени, хватает за оледеневшую ладонь и уже собирается кричать, звать её, но голос куда-то пропадет, словно его украли без возможности вернуть назад.       Его глаза расширены от ужаса и тоски, глухая мгла не кажется такой мягкой — холодеет, впускает омерзительно яростную боль и заставляет судорожно выдохнуть. Мрак сковывает и охлаждает горящий до этого вулкан, столбы дыма очерняются и устремляются в последний раз ввысь, а на задворках сознания остаётся лишь ненависть.       Ненависть ко всему жестокому и безжалостному миру.       Ненависть к безумно пьянящим чувствам мёртвой волшебницы.       Ненависть к самому себе, заключённому вечность плавиться и задыхаться в своём же смертоносном тепле — до одури ненавистном тепле!       Всё нутро вспыхивает огнём, поглощая утерянный смысл жизни, мир трещит по швам, готовясь разорваться на части, разлететься на миллиарды осколков и осыпать его громким звоном, изрезав каждый миллиметр души.       Он хотел бы не чувствовать, но задыхался от содеянного.       Он хотел бы начать всё заново, но до истошного крика понимал, что это невозможно.       Он хотел бы всё исправить, но в омерзении к себе осознавал, что даже имей он ещё один шанс, то ровно также история закончилась бы, так и не успев начаться.       Том поднимает голову к заслонившему округу антрацитовому небу, предвещающему дождь, с грудной невыразимой болью вдыхает влажный воздух и с раздирающей тоской ощущает, как из уголка глаза крупная слеза устремляется вниз, по щеке.       И в мрачном лесу раздаётся глухой, пропитанный страданиями вой смертельно раненого существа.