Глава 26

Все думают, что выбор — это момент.

Щелчок. А он — это цепочка.

Один шаг ведёт к другому, и вот ты уже не герой,

а тот, с кем боролся.

© Б. Сандерсон.

      Гермиона скорее очнулась от сна, нежели проснулась — накопившаяся усталость никуда не исчезла, лишь стиснула виски новым витком головной боли.       Эта ночь могла бы побороться за звание худшей в её жизни, если бы у девушки оставались силы вести счёт.       Отдых превратился в извращённую пытку сознания, на протяжении которой гриффиндорка то проваливалась в полудрёму, то подскакивала с сердцем, норовящим пробить грудную клетку, спустя полчаса.       К шести утра Грейнджер сдалась, поднялась с кровати, не удосужившись закинуть пледом мятые, влажные от пота простыни, и поплелась в ванную.       Горячая вода позволила на мгновение забыться, согревая, утешая отчаявшуюся оболочку.       Смыть бы все ненужные мысли.       Все совершённые ошибки.       Себя.       Мерлин, она бы всё отдала за возможность спуститься сейчас в Большой Зал, поймать беззаботные улыбки Гарри и Рона, обнять Джинни, обменяться шутками с Дином и Симусом, скорчить рожу, передразнив Лаванду, поймать высокомерный взгляд Малфоя, огрызнуться на Флинта, который вечно лез не в своё дело — и забыть обо всех заботах.       Но реальность предпочитала иные игры.       В них Рон и Джинни предали её доверие, Гарри может оказаться монстром, которого однокурсники поддержат не задумываясь, Флинт мёртв, а Малфой…       Гермиона выключила воду, выскользнула из душевой кабины и застыла перед зеркалом, раздражённо пытаясь привести волосы в порядок, избегая при этом собственного измученного и взрослого не по годам взгляда.       Парадоксально, но единственное, чего сейчас хотелось — это допустить собственное сумасшествие.       Чтобы всё оказалось лишь посттравматическим синдромом, галлюцинациями под сильнодействующим лекарством.       Собиралась девушка медленно, размеренно, практически на автомате.       Рубашка, галстук, мантия, юбка, чулки, туфли.       Всё как обычно — и в этом главная издёвка вселенной.       То, что внешне выглядело нормальным, гнило изнутри.       Большой зал встретил старосту привычным утренним гулом, заспанными взглядами и неуместными зевками.       Гарри и Рон уже сидели на привычных местах, словно почувствовав появление подруги, оба как по команде вскинули головы и заулыбались.       Уизли немного сдвинулся вправо, освобождая Гермионе место, и та послушно заняла его, выдав уставшее и совершенно лживое:       — Доброе утро.       — Ты тоже расстроена отсутствием клубничного тирамису? — сочувствующе поинтересовался Рон. — Поверить не могу, что они взяли и убрали его из меню, никого не предупредив! И заменили… ты только посмотри! — парень пододвинул к ней блюдце. — Дынным желе!       Гермиона озадаченно моргнула, опустив взгляд на бледно-жёлтый, дрожащий в такт её дыханию десерт.       Возмущения Рона на фоне всего происходящего выглядели настолько неуместными, что девушка не сразу смогла вникнуть в смысл его слов.       — Да, — бросила отстранённо, тыкнув вилкой в несчастную сладость. — Ужасающая потеря.       Из-за необходимости контролировать собственный взгляд, который так и норовил сорваться в сторону слизеринского стола, Грейнджер опрометчиво игнорировала дрожание пальцев — до тех пор, пока на них не опустилась тёплая ладонь.       Гарри обеспокоенно всматривался в лицо подруги, чуть сжимая тонкую девичью руку. Круглые очки съехали с переносицы, и знакомые с детства зелёные глаза смотрели поверх стёкол.       — Ты в порядке, Герм?       Мягко, внимательно, с идеально подобранной интонацией.       — Ужасная ночь, — устало поделилась гриффиндорка, подавляя желание отстраниться. — Сначала катастрофическое дежурство, а потом не могла уснуть, чудилось всякое.       — А что не так с дежурством? — мгновенно встрепенулся Уизли. — Ты же с Голдстейном была? Он позволил себе что-то лишнее?       — Мерлин, что?! — староста девочек резко развернулась к другу, и тот, поймав её взгляд, едва не подавился отправленным в рот куском злосчастного желе.       — Я просто переживаю за тебя, — попытался исправить ситуацию Рон. — И… я помню о своём обещании, — пробормотал уже тише, словно надеясь, что даже Гермиона его не услышит.       Продолжение диалога не состоялось по причине буквально влетевшего в Большой зал Найджела Уолперта.       Гриффиндорец мчался, не разбирая дороги, запинаясь о собственную мантию, замедлившись лишь у стола своего факультета, выдохнул:       — Вы слышали?! Утром обнаружили тело Маркуса Флинта!       — Что?! — встрепенулся Симус, слишком резко вскочив со скамьи и опрокинув остатки тыквенного сока прямо на юбку Лаванды.       Девушка бросила что-то оскорбительно-возмущённое, но никто не обратил на неё внимания, пожирая взглядами едва переводящего дыхание Уолперта.       — Я подслушал разговор МакГонагалл и Помфри, — сбивчиво начал пояснять парень. На его лице не было и тени былого восторга и дурашливой оживленности. — По официальной версии — самоубийство. Говорят, он спрыгнул с Астрономической башни. — Схватив со стола первый попавшийся стакан с водой, гриффиндорец осушил его залпом. — Тело очень пострадало. Насколько я понял, при падении ему практически полностью оторвало левую руку.       Гермиона почувствовала, как на огромной скорости её сознание мчится в пустоту, отчаянно убегая от брошенных однокурсником слов.       Будто и впрямь может обогнать звук, но, вместо этого, срываясь в пропасть.       Гриффиндорцы о чём-то говорили, засыпая Найджела вопросами, а она не могла пошевелиться, словно приросла к проклятой скамье.       Чувство падения всё никак не пропадало.       Гарри по-прежнему чуть сжимал её пальцы, но то, что должно было стать спасением, ощущалось камнями на шее.       Не всплыть.       Не вздохнуть.       Вместо воздуха нутро наполнялось осознанием.       Врать себе больше не было смысла.       Вчерашняя ночь не оказалась больной фантазией, помешанной на справедливости идиотки.       Что-то мрачное, безысходное всколыхнулось в груди, почти насильно схватив девушку за подбородок и вынудив наконец взглянуть на слизеринский стол.       Глаза моментально, не мешкая, нашли в толпе платиновую макушку. Малфой сидел с совершенно расслабленным и умиротворённым выражением лица, неспешно попивая чай.       Очередной глоток.       Ледяная усмешка.       Тяжелый, токсичный, точно капля ртути, взгляд.       Контакт, продлившийся на мгновение дольше, чем позволяли рамки приличия, был разорван обернувшимся Блейзом Забини.       До этого момента парень сидел напротив Малфоя, спиной к гриффиндорскому столу, теперь же прищуренные тёмные глаза пытались морально расчленить старосту девочек.       Забини чуть склонил голову, вопросительно изогнул бровь, чем вызвал ухмылку у лучшего друга.       Гермиона медленно выдохнула, губы беззвучно шевельнулись, складываясь в очередное, почти осязаемое:       — Трусы.       Блейз в долгу не остался и с максимально карикатурной аристократической грацией продемонстрировал девушке средний палец, замаскировав жест за попыткой дотянуться до своей порции десерта.       Гарри собственническим жестом притянул подругу к себе, прижимая к груди и прерывая немой диалог со змеиным факультетом.       Девушку тут же окутал до боли знакомый аромат древесины и имбиря, разбавленного тонкими нотками полевых цветов.       Запах уюта, покоя и измученного временем дома, где стены помнят смех и кровь вперемешку.       Где некогда царствовали непоколебимые верность и дружба, теперь затягивающиеся удавкой на шее.       — Тебя всю трясёт, — пояснил нервно, фальшиво-успокаивающе погладив по спине, а затем, намного тише, так, чтобы никто кроме самой Гермионы услышать не мог: — Ну хоть от прикосновений шарахаться перестала. Поразительный прогресс.       Слова скользнули по коже, оставляя неприятный, липкий след.       Грейнджер моментально сжалась, сердце с отчаяньем испуганной птицы забилось в груди, пока пальцы некогда одного из самых дорогих людей неспешно отсчитывали позвонки — будто решая, какой из них сломать первым.       Гриффиндорка с больным отчаяньем растянула губы в мягкой улыбке, при этом неустанно выискивая в лице Поттера хоть какой-то намёк на истину.       Но зелёные глаза друга по-прежнему смотрели с теплотой и заботой.       Только это было неправильно.       Наиграно.       Неуместно.       — Как-то не верится в самоубийство, — подал голос Рон, провожая глазами сияющего от чувства собственной значимости Уолперта, который неустанно отвечал на сыплющиеся на него со всех сторон вопросы.       — Я тоже считаю, что это как-то не логично, — поддержал друга Поттер.       Гермиона отстранилась от Гарри, выныривая из тёплых объятий, которые вопреки логике не дарили покоя — только тревогу.       — Я в порядке, — пояснила в ответ на обеспокоенные взгляды с надрывным спокойствием, проросшим там, где закончились слезы.       — Смотри, Джинни, кажется, твой герой оказывает знаки внимания другой, — мурлыкающе шепнула Лаванда, склонившись к младшей Уизли.       Сестра Рона от слов однокурсницы отмахнулась, переведя всё в шутку, но взгляд её почти неуловимо изменился — стал острее, внимательнее, что не укрылось от возмутительницы спокойствия.       Удовлетворившись реакцией, Браун повернулась к Парвати и, понизив голос ровно настолько, чтобы сидящая рядом Джинни смогла расслышать, проворковала:       — Это, конечно, ерунда, но мне кажется, такие детали не должны игнорироваться. Сначала они обнимаются публично, а потом Грейнджер использует его для удовлетворения своих больных фетишей.       — Лаванда! — явно смутившись, Патил одернула подругу.       Но зерно уже было посеяно.       Гермиона вслушиваться в сплетни не стала.       Жить в эпицентре катастрофы и при этом разбираться в шорохах сорняков — не та роскошь, которую она сейчас могла себе позволить.       Доев злополучное желе, девушка вытащила из сумки ежедневник.       Очевидно, чтобы добиться помощи от слизеринцев, придется постараться, но ведь можно начать с малого — с того, что она уже знает.       В расписании быстро нашлась необходимая заметка: завтра после обеда Малфой будет проводить факультатив для младшекурсников по проклятиям. После чего, вплоть до вечера, у слизеринцев, как и у гриффиндорцев, было свободное время, а значит, это отличный шанс выцепить змеёныша.       Остаток дня Гермиона прожила, словно находясь в тумане, выполняя действия на автомате.       Уроки. Еда. Бессмысленная болтовня. Слухи. Обсуждения Флинта. Очевидная обеспокоенность преподавателей.       Пару раз девушка попыталась подловить Малфоя в их общей гостиной — это было безопаснее, чем зажимать слизеринца в аудитории, но тот, словно чуя неотвратимость приближающейся катастрофы в юбке, крайне успешно ускользал, не оставляя ей вариантов.       Грейнджер, ожидаемо, пришла раньше, чем следовало.       Пунктуальность — в крови, тревожность — в костях.       Аудитория, где Малфой вёл факультатив, располагалась в самом конце коридора, который завершался небольшим холлом с широкими подоконниками, плавно переходящими в каменные скамьи.       По счастливому стечению обстоятельств, сейчас здесь было пусто, но даже если бы нет — её присутствие выглядело бы вполне естественным.       Гермиона заняла место в углу у окна, откуда открывался идеальный вид на нужную дверь. Витраж отбрасывал на мрамор разноцветные пятна света, милосердно оставляя фигурку старосты школы в полумраке.       Девушка выдохнула и вытащила из сумки учебник по травологии, надеясь хоть так скоротать время.       Однако все попытки вникнуть в текст разрушались о спокойный, почти безэмоциональный, идеально выверенный голос, доносившийся из приоткрытой аудитории.       Малфой был в своем репертуаре.       Грейнджер вполне могла представить, как слизеринец стоит возле кафедры, чуть облокотившись на неё бедром и вещает лекцию, играючи вертя палочкой между пальцев.       Рукава рубашки, по обыкновению, закатаны до локтей, время от времени взгляды младшекурсников цепляются за метку, но никто не смеет перебивать старосту школы.       Он почти пугающе органичен в этом образе.       Как яд в бокале вина.       Гермиона сжала челюсти, на автомате переворачивая так и не прочитанную страницу учебника.       Она уже всё решила, просчитала шаги, выстроила ходы — осталось лишь провести пешку по заданной траектории.       Хуже уже точно не будет.       Каждый вдох ощущался попыткой договориться с собой. Каждый выдох — отсрочка приговора.       Казалось, рёбра изнутри разрывали плоть, почти приказывая бросить всё это и сбежать.       Исчезнуть.       Забыть.       Предать себя.       В какой-то момент аудитория наполнилась звуками: послышался скрип стульев, ещё приглушенная болтовня. Дверь распахнулась, выпуская воодушевлённых учеников, которым явно было не до затаившейся в тени гриффиндорки.       Кажется, из Малфоя вышел бы неплохой преподаватель.       Убедившись, что все младшекурсники покинули помещение, Гермиона тихо скользнула внутрь, прикрыв за собой дверь.       — Я же сказал, что на вопросы отвечаю только вовремя лек… — надменный голос оборвался на полуслове, свернув в ленивую паузу, когда слизеринец поднял голову.        Серебристо-ртутный взгляд оценивающе скользнул по замеревшей на входе фигуре, наглая ухмылка исказила черты лица:       — О, надо же, какая честь, — Малфой демонстративно откинулся на спинку стула. — Героиня Магического мира пришла удостовериться, что я выполняю свои обязанности?       Грейнджер выпрямилась, сцепив дрожащие пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.       — Я по делу.       — Опять будешь заливать про плюсы сотрудничества с тобой? — скучающе поинтересовался парень.       — Нет. — вдох — выдох. — Свою позицию вы с Забини обозначили достаточно чётко. Однако… — шаг навстречу, неловкая запинка о шов в мраморной плитке, словно сам замок умолял её остановиться. — Я всё же смею надеяться на остатки совести и поэтому прошу тебя одолжить мне дневник Реддла.       — И что ты надеешься там найти? — лениво поинтересовался слизеринец.       — Причину, по которой попытка поставить Тёмную метку привела к летальному исходу.       Староста мальчиков изучал ее ровно восемь секунд.       Она знала.       Считала.       После чего послышался усталый вздох и раздражённое:       — Вали отсюда, грязнокровка.       — Просто. Отдай. Мне. Дневник. — вышло громче, чем хотелось, чуть сорваннее и куда более жалко, чем девушка себе представляла.       Словно не просьба, а мольба.       — Очень глупо заявляться сюда, Грейнджер, и что-то от меня требовать, при этом не забывая играть роль лицемерной великомученицы, которой я вдруг что-то стал должен, — слизеринец прикрыл глаза, раздраженно потерев переносицу, всем своим видом показывая насколько он утомлён их едва начавшимся разговором. — Я уже упоминал то единственное, чем ты могла бы заинтересовать…       — Да-да-да, — резко перебила она, не давая договорить. — Повтори это ещё раз, Малфой, и я с уверенностью решу, что ты помешался.       Наигранное безразличие моментально улетучилось.       Серебристо-ртутные глаза стали на тон темнее.       Парень выпрямил спину, подобно хищнику подавшись вперед, чтобы медленно, едва ли не по буквам прошипеть:       — Что ты сейчас вякнула?       Гермиона нервно сглотнула застрявший в глотке ком.       Мерлин, какого дракла она вытворяет?!       Девушку разрывало изнутри от осознания, что сейчас он высмеет её — грязно, мерзко, настолько, что на душе останется очередная порция шрамов и от нелогичной, почти больной убеждённости в том, что ей не показалось.       Что грёбанный Драко Малфой действительно влип.       Как и она.       — Я всё чаще стала замечать, что ты поднимаешь эту тему всякий раз, когда пытаешься меня уязвить, — с излишне театральной беспечностью пожала плечами, мысленно ужасаясь собственному поведению и не понимая, откуда вдруг взялась эта чрезмерная самоуверенность. — Это иронично, учитывая, что тогда мы оба были под зельем и действовали не по своей воле, — Гермиона продолжила приближаться к столу, за которым расположился вмиг напрягшийся слизеринец. — А, учитывая, что после этого мы переспали уже будучи в своём уме, и ты был у меня первым, куда логичнее было бы бить именно в это. Но нет… — староста девочек усмехнулась, скорее собственным рассуждением, чем мелькнувшей в глазах собеседника растерянности. — Каждый драклов раз ты припоминаешь мне то, как я стояла перед тобой на коленях. — Грейнджер замерла напротив парня, насмешливо, почти издевательски, выгибая бровь, смотря на него сверху вниз: — Что, Малфой, настолько впечатлился, что никак из головы выкинуть не можешь?       Вот и всё.       Сейчас она либо выиграет, либо распадётся осколками прямо у его ног.       Пауза затянулась. Змеёныш продолжал сидеть на своем месте, вынужденно вскинув голову, лениво скользя по ней взглядом, отмечая очевидную даже слепому нервозность.       Трясущимися руками Гермиона собрала волосы на макушке, закрутила их, создавая подобие пучка, который зафиксировала волшебной палочкой.       Отступать было некуда.       Все пути назад тлели за спиной.       Этого не было в изначально плане, вышедшая из-под контроля импровизация толкала туда, откуда ей будет уже не выбраться.       Грейнджер хотела, чтобы он утратил свой драклов контроль.       Чтобы тоже испугался и ей не пришлось бы вновь переживать это в одиночку.       Хотела, чтобы он чувствовал себя таким же потерянным, как она.       Чтобы весь яд растворился на языке, обнажив громыхающую литаврами истину.       Хотела его.       Мерлин, действительно хотела.       Малфой молчал, выжидал, проверял, как далеко она готова зайти и в какой момент, струсив, сбежит.       Но проблема была в том, что Гермиона не собиралась останавливаться.       Не в этот раз.       Никто не предупреждал, что честность будет ощущаться как затупленный нож под рёбрами — не режущий, а беспощадно раздирающий плоть.       Никто не говорил, что желание может быть липким и ядовитым — как зелье из боли, страха и неприлично сладкого предвкушения.       Медленно, словно боясь спровоцировать хищное животное, девушка сократила остаток расстояния, наклонилась, положила руки парню на бёдра и опустилась перед ним на колени.       Ртуть в глазах слизеринца ожила, впитывая оттенки, царствующие в аудитории, становясь теплее и темнее, насыщаясь чем-то вязким, почти жутким — чем-то, что предшествовало неминуемому падению.       — Это весь твой гениальный план, Грейнджер? — староста мальчиков чуть склонил голову набок, отчего платиновая прядь волос упала на лицо, делая его чуть менее идеальным и чуть более человечным. — Решила, что если отсосёшь мне, я сжалюсь и помогу?       — Нет. — Гермиона самодовольно ухмыльнулась.       Мерлин.       Это было чистейшим безумием.       Она должна была испытывать отвращение, унижение, да хотя бы банальный стыд, но вместо этого её переполняло опьяняющие чувство власти и вседозволенности.       Пришло запоздалое осознание того, что у неё все же был рычаг давления.       Пусть тонкий и хрупкий, но был.       И в этой шахматной партии пешка внезапно смотрела на короля не снизу вверх, а прямо в глаза.       — Я делаю это потому, что хочу.       — Это похоже на жест отчаяния, Грейнджер, — слизеринец не выдержал, подался девушке навстречу, ловя и удерживая её взгляд.       — Или милосердия, — парировала гриффиндорка, чуть сжав ткань форменных брюк.       — Ты ебанулась. — голос парня едва заметно дрогнул, стал более приглушённым, глубоким, бархатистым.       — А ты помешался на грязнокровке, — гордо, нагло, прямо в лицо. — Или я ошиблась? — теперь беспощадно провоцируя.       Очевидно, окончательно утратив связь с рассудком, Гермиона легонько, почти невесомо провела пальцами вверх по бедрам представителя змеиного факультета и, ловко подцепив пряжку ремня, расстегнула его.       — Останови меня, если я не права. — Всё ещё трясущиеся руки выправили белоснежную рубашку, скользнули по слишком напряженному прессу. — Вперёд, Малфой, выдай что-нибудь максимально мерзкое и унизительное, чтобы у меня больше даже идеи не возникало приблизиться к тебе.       Вместо ответа староста мальчиков устало покачал головой, словно признавая поражение, пальцы почти ласково огладили скулу гриффиндорки.       — Это пиздец, Грейнджер.       Ответить она не успела, староста школы вдруг дёрнулся, как от удара, взгляд метнулся к двери, с губ сорвалось ругательство, сжав плечо девушки, он почти насильно затолкал её под преподавательский стол, сдвинувшись вместе со стулом так, чтобы её не было видно.       Гермиона озадаченно моргнула, не сразу осознавая, что происходит, лишь когда деревянная поверхность над ней сомкнулась, точно крышка гроба, сквозь пелену эйфории прорвалась тревожность.       Дверь в кабинет распахнулась, послышались тяжёлые шаги, чей-то голос.       Раздражённый, злой, отчаянный.       И ей бы сидеть без лишних движений, вслушиваться, вычленяя информацию, анализировать.       Но под пальцами, которые вновь оказались на бёдрах слизеринца, даже сквозь ткань брюк ощущалось тепло кожи и напряжение мышц.       Он не остановил.       Фактически признал.       Совершенно дурная и несвойственная мысль вспорола всегда трезво оценивающий положение разум, завернула осознанность в простыню, не позволяя дымке возбуждения рассеяться.       Малфой отвечал своему неожиданному собеседнику.       Спокойно, сухо, ядовито, с привычным равнодушным презрением.       Которое она могла разрушить в одно мгновение.       Руки скользнули выше, будто по нервной траектории его самообладания, пальцы сместились на внутреннюю сторону бедра, задевая болтающийся расстёгнутый ремень и обнаруживая очевидную истину.       Он был возбуждён.       Мерлин и все четыре Основателя Хогвартса, верните ей рассудок.       Она больше не может балансировать между истиной и саморазрушением.       Играючи, с грацией, которой в ней отродясь не было, Гермиона потянулась вперёд, расстегнула пару нижних пуговиц рубашки и тихо, почти нежно подула на открывшуюся полоску кожи. Тонкие пальцы прошлись по всё так же напряжённому прессу, оставляя аналог подписи на собственном смертном приговоре.       Слизеринец моментально напрягся.       На мгновение сбилось дыхание.       Крошечная победа, как ржавая корона на голове безумца, предрекающая торжество и открывающая путь к Астрономической башни, с которой Грейнджер непременно сиганёт, как только вернёт способность здраво мыслить и поймёт, что вытворяла.       Мозг пытался сопротивляться, но как-то вяло, запоздало — ведь тело уже приняло решение.       Оно давно знало кого хочет, смеясь отвергая истошные крики разума о последствиях.       Меж тем над её головой разгорался спор: собеседник Малфоя перешёл на повышенный тон.       Раздражающе навязчиво, почти истерично.       Но Гермиона не слышала.       Не хотела.       Весь ее грёбаный, прогнивший до основания мир схлопнулся в одном единственном человеке, которого ей положено ненавидеть всей душой.       Слизеринец практически перестал отвечать.       Не мог.       Не сейчас.       Не с её пальцами под столом.       Не с жаром, который она впечатывала в его кожу.       Если придвинуться вплотную, чуть задрать голову, при этом не покидая пределов преподавательского стола, можно было разглядеть напряжённо сжатую челюсть и то, как моментами в серебристо-ртутных глазах переливались замешательство, смешанное с желанием, и презираемая обоими слабость.       Лёгкий оттенок уязвимости, продиктованный необходимостью держать лицо, дурманил.       Самое время платить по счетам.       Гриффиндорка ухмыльнулась и нагло, явно провоцируя, коснулась губами светлой кожи чуть выше ремня.       Малфой вздрогнул, в этот раз намного ощутимее, хрипло втянул воздух и резко двинулся, то ли пытаясь отстраниться, то ли, наоборот — притянуть девушку ближе, зафиксировав этот момент как проклятую точку невозврата.       — Ты, блять, издеваешься?! Я что, сам с собой разговариваю?!       Гермиона застыла.       Мир перестал вращаться, мигом разгоняя туман эйфории, оставляя её среди разбитого стекла реальности.       Она узнала голос собеседника Малфоя.       Не могла не узнать.       Слишком часто он звучал в её окружении.       Злые, быстрые шаги.       С каждой секундой всё громче и громче.       Времени на дезиллюминационные чары не оставалось.       Гермиона прижалась к коленям слизеринца, словно это помогло бы ей исчезнуть.       Стул, на котором восседал староста школы, резко дёрнули, сдвигая в сторону, деревянные ножки скрипнули в знак протеста.       Грейнджер, не удержав равновесия, позорно рухнула на четвереньки и выползла из своего укрытия, словно играя сцену из дурацкой пьесы, где героиня в последнем акте теряет остатки достоинства.       Молча, будто в замедленной съёмке, девушка подняла глаза, встретившись взглядом с застывшим в неверии Роном Уизли.       И без того светлая кожа побледнела, едва ли не до синевы, из-за чего веснушки стали походить на болезненно-яркие ожоги. Голубые глаза вмиг выцвели, оставив на окружности радужки лишь боль и отчаянное отрицание очевидного.       Таким взглядом он обычно провожал мертвецов.       Гриффиндорка выдохнула, пытаясь найти внутри отголоски раскаяния и сожаления, но натыкалась лишь на оглушающую тишину, которая звенела громче любого крика.       Змеиный яд проник слишком глубоко, не оставив даже эха от той самой «хорошей» девочки.       И это ощущалось чем-то куда более правильным, чем всё то, что она чувствовала за последние месяцы.       Чем-то, что Уизли заслужил.       — Ты! Уёбок! — Рон резко развернулся к Малфою, теперь всячески стараясь даже не коситься в сторону Гермионы. — Что ты с ней сделал?!       — Я с ней? — почти искренне изумился по-царски развалившийся на стуле слизеринец. — Скорее уж она со мной.       И, словно в доказательство своих слов, лениво поднялся, весьма демонстративно заправляя рубашку, застегивая ширинку и возвращая ремень на место.       Продолжить браваду гриффиндорец не успел — староста школы ловким движением выдернул палочку из волос удивлённо дёрнувшейся девушки. Непослушные локоны, лишившись фиксатора, разом рассыпались по плечам и лицу, словно занавес закрыв сцену до завершения трагедии.       — Ступефай.       Удар тела о каменный пол прогремел в тишине, как финальный аккорд симфонии.       — Салазар, и что у вас, у гриффиндорцев, за привычка появляться там, где не надо, — Малфой брезгливо ткнул носком ботинка в бок распластавшегося на каменной плитке Уизли и перевёл взгляд на отстранённо наблюдающую за этим Грейнджер. — А тебя дверь запирать не учили, если уж прёшься с подобными намерениями?       Вопрос автоматически перешёл в разряд риторических и растворился в воздухе. Парень, поняв, что ответа не дождётся, устало вздохнул и почти галантно протянул старосте девочек руку.       Гермиона отрешённо посмотрела на пальцы слизеринца и ухмыльнулась. Подумать только, буквально несколько месяцев назад он буквально позволил ей упасть на пол в кладовой — и о банальном жесте вежливости тогда даже речи не шло.       В тот момент все было проще.       Девушка мотнула головой, прогоняя непрошенные мысли, поднялась самостоятельно, используя в качестве опоры край преподавательского стола, словно это могло сохранить хотя бы остатки гордости.       Задумчивый взгляд карих глаз пробежался по замерившему в неестественной позе другу детства.       Увиденное сегодня уничтожит его.       Не физически, конечно. Морально.       Сделает куда более опасным, непредсказуемым.       В конце концов, Гермиона не могла быть уверена в том, что Рон не поддался влиянию того, кто притворяется Поттером.       Враг, от которого не знаешь, чего ожидать — куда опаснее.       Староста девочек устало прикрыла глаза, подрагивающими пальцами чуть сдавила переносицу.       Мозг работал вхолостую — как будто даже он не хотел разбираться с тем, что только что произошло.       Обливиэйт был бы самым простым выходом.       Проблема заключалась в том, что Рон знал, как ощущалась стёртая память, а, учитывая, сколь сильным было потрясение, рано или поздно заподозрил бы неладное и начал бы копать там, где не стоило.       — Вали отсюда, Грейнджер, — устав наблюдать за погрязшей в раздумьях девушкой, Малфой шагнул вперёд, поравнявшись с ней.       — Что?       — Уёбывай, говорю, — раздражённо закатил глаза. — Я разберусь с твоим рыжим недоразумением.       — Что ты собираешься с ним делать? — Гермиона недоверчиво прищурилась.       — Сброшу с Астрономической башни, что же ещё? — съязвил староста школы. — Распущу слухи о том, что бедолага не выдержал расставания с любовью всей своей никчёмной жизни — холодной и бездушной Гермионой Грейнджер.       — Очень смешно. — процедила сквозь зубы гриффиндорка.       — Я бы сказал «жалко», — устало повёл плечами Малфой, игнорируя сарказм в голосе девушки, — но современное общество такое любит. Наверняка целую страницу «Пророка» под это выделят и на похоронах будут эпично восклицать: «Палочки вверх»!       Гермиона перевела взгляд на собеседника, чуть выгнула бровь, силясь понять, где заканчивается шутка и начинаются серьёзные намерения.       — Мерлин, да не пялься ты на меня так, — слизеринец чуть дёрнул головой, вынуждая болтающуюся перед глазами платиновую прядь сместиться в сторону, — ничего я твоему нищеброду не сделаю. Память немного подправлю, грани восприятия реальности истончу, будет думать, что это дурной сон, а то и вовсе визуализация слухов, которые Браун распускает.       — А ты такое умеешь? — не успев спрятать лёгкий оттенок восхищения, уточнила девушка.       — Грейнджер, я всё ещё наполовину Блэк, а Блэки — лучшие во всём, что касается магии разума.       Малфой развернулся к ней лицом, медленно, с почти демонстративной усталостью, и протянул волшебную палочку рукояткой вперёд.       Словно нож, который исполнил своё предназначение и утратил необходимость.       — Если ты причинишь ему вред…       — То, что? — хохотнул слизеринец. — Член мне откусишь? Не смеши, грязнокровка. Вали уже отсюда, пока Уизли не очнулся, а я не передумал и не оставил тебя саму разбираться с этим пиздецом.       Гермиона на мгновение прикрыла глаза, к своему полнейшему ужасу осознавая, что доверяет ему.       Не разумом — тот кричал, выл, бился в агонии, цепляясь за старые, укоренившиеся, вшитые в ДНК истины, где Малфой все еще был врагом.       Не сердцем — оно давно сбилось с ритма, путая опасность с привязанностью, страх — с теплом и уютом.       Глубже. Инстинктом.       Как зверь, прячущийся в логове хищника и верящий, что это «меньшее зло».       — Не заставляй меня жалеть об этом, — скорее выдохнула, чем прошептала, забирая своё магическое оружие и спешно направляясь к выходу.       — Грейнджер!       Девушка вздрогнула, обернулась за мгновение до того, как успела переступить порог, и едва успела среагировать, поймав отлевитированный в неё дневник Реддла.       Уродливая чёрная тетрадь с кровоточащей чернилами дырой в центре.       Прежде чем Гермиона успела задать вопрос, уплотнившийся невербальным заклинанием поток воздуха подтолкнул её к выходу, звонко захлопнув дверь за спиной.       Гриффиндорка застыла в коридоре, прижимая к груди добычу.       Но триумфа не было.       То, что текло по венам было не радостью, а чем-то между рвотой и признанием.       Вкусом поражения без падения.       Болезненной тягой к тому, кто запросто мог стать её погибелью.