Единственная часть

      И я встретил её. Она была сломана как кукла, которую выкинули на помойку за ненадобностью. При других она ещё отчаянно пыталась быть вовлечëнной в диалог и красивой, двигала руками, держащимися на никуда не годных винтиках, хлопала потрескавшимися глазами и смачивала их слезами, чтобы прелестно блестели якобы интересом и азартом. И у неё получалось. Все верили. Знали, конечно, что у неë порой не всё гладко, но у кого не бывает проблем? и — верили. Считали, что она довольно жизнерадостна и с лëгкостью перешагивает через немногочисленные преграды.       А это было не так.       Я узнал еë лучше. Она показалась подходящей мне. Мы оба интересовались видеоиграми и могли часами обсуждать их. Постепенно мы становились всё ближе, а наши разговоры сводились не только к тому, какой джойстик лучше и почему я предпочитаю хороший сюжет, а не красивую графику, а к тому, из-за чего она чувствует себя одиноко и что с этим сделать. В общем, мы всё чаще рассказывали личное. И, приглашая её к себе домой, я заметил, что мы всё меньше садились перед телевизором и включали приставку, а больше заваривали горячий чай и оставались на кухне при свете тускловатой лампы. Часто беседа заканчивалась восходившей на небо луной. Иногда я предлагал остаться ей на ночь, и она всегда соглашалась. Не смотри на меня так и не думай ничего, в то время между нами не было никакой связи. Хотя нет, пожалуй, связь была, но не интимная — мы даже не обнимались, — а эмоциональная.       Я узнал её, она узнала меня, пусть тогда обо мне и знать было особо нечего. Я был психически стабилен, и у меня было немного проблем. Пожалуй, то время — лучшее в моей жизни… Тогда, сейчас я это понимаю, я был счастлив.       Но не будем. Пожалуйста, не проси продолжать. Я не желаю говорить о себе, по крайней мере, не в этой части истории. Вот вторая посвящена лишь мне, а пока позволить закончить про неё.       Итак, мы хорошо узнали друга друга. Очень хорошо. Встречаясь в компании, я с тревогой пытался уловить некие знаки её плохого состояния, всматривался в неё, когда ничего не подозревающий кто-то затрагивал опасную тему. Она обычно прикрывала глаза или отводила взгляд и молчала. Словно пыталась замереть, будто тогда её никто не тронул бы, не нашëл, не разодрал старую рану или не засыпал незажившую царапину солью.       Мне было её жаль. Да, пожалуй, я жалел её. Именно жалел. Это дурно, но тогда я ничего не подозревал об этом. Сейчас-то я осознаю, что эта ошибка — роковая. То, с чего началось моё и её падение. Из-за этого мы скатились снежным шаром с горы, а приземлившись, разбились на два отдельных кома.       Жалость… жалость всё погубила. Жалеть можно лишь тех, кого считаешь слабее себя. А того, кого считаешь слабее себя, невозможно любить как себе равного.       Я дурак. Добрый дурак. Доброта и жалость всех погубили. Может, я ещё и глупый дурак. Хотя, наверное, определение слова «дурак» уже включает в себя глупость, не так ли?       Но я снова отвлëкся… Я не могу говорить про это по порядку! Оно слишком меня тревожит… До сих пор…       Погоди, дай соберусь. Минутку. Вдох-выдох… дай воды… Вот так, теперь лучше. Слушай дальше и не перебивай, пожалуйста.       Рассказ остановился на том, я её пожалел. Я хоть и сказал, что жалея невозможно любить, тем не менее я влюбился. А знаешь, ведь любить не значит влюбиться, так что всё в порядке, логической ошибки нет. Да, я влюбился. Несмотря на свой вагон проблем, она была очаровательна. Если бы… если бы то был не вагон, а всего лишь тележка, всё было бы по-другому…       Но история не знает условного наклонения. Я влюбился в неё, а влюблëнность нормального человека, конечно, подразумевает повышенную эмпатию и внимание к любимому. Разумеется, я волновался за неё. Мне было плохо, когда было плохо ей, а ей часто было плохо. И я терпеливо сносил всё, потому что я был влюблён. Я думал, что мы сможем справиться вместе!       И она тоже так думала.       Но наша история была обречена с самого начала, а я понял это лишь по еë окончании. Оказывается, не было ничего, что дало бы нам хоть какую-то маленькую надежду на светлое будущее. Да разве ж кто-то думал об этом?! Я — её маяк в ночи, её спасательный круг, единственный спасательный круг… Она — моя влюблëнность, первый человек, ответивший мне взаимностью, и я бросился в этот омут с головой не разбираясь. А в омуте было чересчур много чертей… И они нас съели. Заживо.       В одну ночь я, по обыкновению, предложил ей остаться, и она так же, по обыкновению, согласилась. Я постелил ей. Она легла. А я стоял и не шевелился, почему-то не ушёл. Мы вместе смотрели на высокую луну, чуть задëрнутую тучей, как тëмным шëлком. Затем еë совсем заволокло, стало абсолютно темно. Я уже хотел уйти, но она сказала: «Мне страшно», — и я остался.       Как ты уже понял, не только на ту ночь.       Я сел рядом с ней. Она легла, лëг и я. Так мы лежали не двигаясь, смотря в тëмное-тëмное окно какое-то время. Не знаю, о чëм думала она, не помню, что думал и я, но собственное сердце, бившее так быстро, так гулко, нельзя забыть.       Вдруг она взяла меня за ладонь, повернулась ко мне и прошептала: «Останься». Мог ли я ей отказать? Ты зря киваешь. Я не мог. А даже если бы у меня внезапно и получилось отказаться, то я не захотел бы это делать.       Как-то так мы стали парой. Она не любила это слово, поэтому ты теперь понимаешь, почему и я произнëс его с некоторым отвращением. Она вообще не очень любила обозначать, что мы состоим в отношениях, она никак это не называла. Но я стал её родственной душой, она мне сама это сказала, и, наверное, единственным, кто с настолько больши́м вниманием и трепетом относился к ней. И правда, я дарил ей подарки. Например, как-то сорвал цветы с чьей-то клумбы и по дороге домой долго мучился, но когда увидел её улыбку и её смех, то совесть, шептавшую мне нотации, как рукой снесло. Я улыбался как идиот, глядя, как она нюхает цветы и стоит с ними в дверях. О, она была такая красивая…       Я помогал ей с учëбой. Редко, всего раз двадцать, я писал за неё доклады и рефераты, создавал презентации, потому что у неё не было сил на это. Честно говоря, я не знаю, как она держалась в университете и почему её не отчислили, она ведь почти ничего не делала. Ума не приложу, как она сдавала экзамены и зачëты.       Но самое главное, конечно, то, что я желал ей помочь. Наивный!.. «Хочу спасти!» Нельзя спасти человека от самого себя, теперь я это слишком хорошо понимаю. Ты не властен ничего сделать, особенно когда сам человек пассивен. Но разве добрый дурак понимал это?       Мы много говорили о её проблемах. Я предлагал ей и то и другое, пытался вытянуть её из болота, умолял сходить к психологу, о, чего я только не делал… Но у неё не было сил на всё это. Может, некоторые люди завязли так глубоко, что их уже и не вытащить? Что ж, если безысходность существует, её олицетворение — она и я сегодняшний… ведь я увяз тоже.       Говорю же, нас обоих съели её черти.       Когда я кинулся к ней без головы, я не знал, что красивое красное озеро — омут и там кто-то водится. Я вообще ни о чëм не думал. Я просто пошëл туда, куда захотел, и всё. Как оказалось, красный цвет озера значил цвет не пламенной и страстной любви, а цвет крови. Её крови и крови той, которую она случайно выпьет из меня…       Ты уже понял, что я скакал перед ней и так и сяк. И я старался, правда старался! Пожалуйста, поверь мне! Я совсем не ожидал того, чего будет… Я не хотел такого, я хотел добра! Я хотел, чтобы она тоже радовалась, я хотел, чтобы она и в самом деле стала жизнерадостной, я хотел видеть её улыбку, я хотел, чтобы она была счастлива, хотел, чтобы мы вместе…       Спасибо за платок, я сейчас успокоюсь. Извини за этот концерт. Дай ещё воды, пожалуйста… Какой у меня, однако, отвратительный голос из-за всхлипов… Ха-ха-ха!.. Я сейчас продолжу, дай мне минуту, молю, не уходи, дослушай! Конечно, я знаю, что ты не уйдëшь, но разве теперь могу думать иначе…       В общем это продолжалось с год. И знакомство, и сближение, и отношения, и моё падение. Читаю по твоим глазам: «Будто бы и немного». О да, другие головы своих утопающих держат над водой лет по пять, семь, десять, а я сколько томился? Годик? Как будто мало, но что это был за год!.. Как он уничтожил, искрошил меня! Я же не целый, я весь из осколков, тронешь — и сам рассыплюсь, и других пораню. Ведь с ней так же оказалось. Она разве плохая? Она сломанная, и это всё с ней сделали другие люди… Исцарапали глаза, выдрали волосы, винтики в руках сломали, ноги вывернули, дыру прожгли в сердце… С такими ранами не то что остаться прежним невозможно, даже сама жизнь уже кажется под вопросом. А она встала, пусть и не отряхнувшись, и побрела по свету. Её толкнули в это болото, не сама туда ногой вступила, да скажи же мне, разве она виновата, что её бросили?! А ведь и в болоте любви и тепла хочется… Она хорошая, просто липкая, а я сунулся неподготовленным… Вот и приклеился. И меня туда же затянуло. Наверное, навсегда.       Ты, кажется, не совсем понял, что я имею в виду? Точно, я же толком и не рассказал про это, как я его назвал, падение…       Месяца с четыре продолжались мои танцы перед нею. А потом я осознал, что она ничего делать не может. Именно не может, она наверняка хотела, но… Я теперь убеждëн, что некоторым уже нельзя помочь, наверное, она была из таких людей. Однако я ещё оставался добрым дураком и всё надеялся, что раз она не может что-то сделать, то значит, это я плохой и не могу облегчить горькую долю любимого человека. И что немного дожать — и тогда она излечится, тогда я её спа-су! Ведь я её люблю, она любит меня, любовь побеждает всё, так ведь пишут в книгах? А оказалось… Все врут. Врут, врут, врут. И так страшно — а они ещё врут. Я думал, мы всё преодолеем, но ничего не получилось…       Я стал замечать, что и мне с каждым днём всё хуже и хуже. Я стал меньше радоваться. Мне теперь не нравилась учëба, в которой я раньше души не чаял. К джойстику я давно не притрагивался. Я стал больше уставать, ничего при этом не делая. И мне не казалось, что что-то не так, представляешь? Я думал, это лень, и заставлял себя работать в два раза больше. Мне становилось только хуже, но я, дурак, не понимал причины и упорно продолжал истязать себя. В конце концов я раз проснулся в воскресенье в шесть часов вечера, хотя отчëтливо помнил, что засыпал вчера, в субботу, в такое же время. Тут-то мне и показалось странным, что я проспал целые сутки.       Я приостановился и дал себе отдохнуть. Догадался наконец, скажешь ты, а толку — было поздно! Я оступился и сильно завяз, скажем, двумя ногами до колен — выбраться непросто, но вполне возможно. А куда же мне выбираться, если рядом была она, вернее, её черти, которые вцепились в меня разом и тащили на дно? Я и вдыхать не успевал.       Буду лаконичным, скажу одно: она своими проблемами тянула меня за собой в болото. Конечно, она не хотела такого и не делала это нарочно — это просто случилось, а винить мне некого, кроме себя. Она была очаровательна, о, если бы мы встретились в другое время, когда она ещё была неизраненной!..       Извини за эту столь долгую паузу. Что-то я совсем расклеился. Но я же больной человек, мне необходима передышка… Это мой единственный рассказ, и более я никогда тебя не потревожу. Меня ты забудешь — мëртвый живому не товарищ. Если когда вспомнишь, то для тебя я стану лишь странным человеком, пожелавшим излить всю душу. Но надеюсь, что моя история послужит хоть кому-то уроком…       Болото засасывает тихо, незаметно, сам не успеваешь оглянуться, как уже увяз по пояс, хотя казалось, что минуту назад твëрдо стоишь на своих двоих на земле. Я тоже не понял, как это случилось. И следующие три месяца я из кожи вон лез, чтобы ей помочь, вытащить её, спа-сти, но оказалось, что мне уже самому нужна была помощь. Я насекомое, запутавшееся в паутине, и чем больше я дëргался, тем хуже было моё положение. В этой ситуации следовало лишь аккуратно отступить, это было бы вернее всего. А я всё танцевал и танцевал на сломанных ногах перед ней, вот и дотанцевался…       Я осознал, что, кажется, у меня что-то не так. Потом я даже понял причины. Я с месяц думал, что же предпринять, и в конце концов в тот же день год спустя, когда она попросила остаться, я ушëл. Я плакал, я рыдал сам, но знал, что мне станет лучше.       Не стало.       Казалось бы, я устранил проблему, так что не так? Я долго думал и теперь могу сказать вот что. Во-первых, я слишком глубоко завяз, поэтому уже и не выкарабкался… А во-вторых, я ведь любил её и люблю, ты наверняка это заметил… Я не мог поверить, что этими ладонями, вернее, этими губами и ногами и разрушил собственное счастье. Что я растоптал ту, в которой души не чаял! Я не смог и вряд ли смогу себе этого простить, и я был так влюблëн, хотя мне говорят, что это зависимость, пусть так, мне всё равно, как это называется, от названия ничего не изменится… И я был так влюблён, что не смог жить без неё. Я уничтожил всё, что было дорого моему сердцу. Сам! Это было моё решение! Са-мо-сто-я-тель-но-е!       Нет, со мной всë хорошо. Дай ещë воды, пожалуйста…       Кажется, вот и всё. С тех пор я в болоте и до сих пор тут. И так же, как она, не могу выбраться. Доспасался. Я много думал об этом, знаешь, это некий круговорот спасателей в природе… Кто-то ранит человека, пусть даже ненамеренно, тот человек встречает доброго дурака и тянет в болото за собой, добрый дурак находит ещё одного доброго дурака, тоже его съедают черти, и так по кругу, до бесконечности… У некоторых есть сила прервать круг: не рухнуть в болото. Однако я тоже прерву этот круг, пусть и другим способом: не найду себе спасателя. Уж лучше буду разлагаться один. Как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Вот и всё, нечего мне топорщиться. Я — конец, ничего не сделаю и никому не нужен, не хочу портить жизнь другому. Не позволю! Сам догнию в своëм болоте. А ты, мой юный друг, пожалуйста, остерегайся глупых порывов никому не нужной помощи и знай, что после спасения каждому спасателю нужен собственный спасатель.