Глава 7

      Хонджун не могла даже пошевелиться, вглядываясь в мглу, которая шевелила занавески и заставляла небо заходиться всполохами красного и жёлтого. Всё, что было наверху, явно могло выпасть ядовитым дождём на землю, и девушка решила, что лучше будет запереть окна, не трогать их и ни в коем случае не открывать. Она не знала, как этот дождь действует на демонов, но ощущения на себе помнила — это было далеко не приятно.       Хонджун отвернулась, встречаясь взглядом со стеной, и на краткий миг ей показалось, что раньше там кто-то стоял. Будто наблюдатель поспешил уйти, как только она обернулась, решил не рисковать и скрыться с глаз человека, который почему-то иррационально хотел быть увиденным. Может, это Юнги? Он мог наблюдать за ней, чтобы она не совершила ошибок, чтобы не полезла за сделкой к его сыну или же самому Чонгуку, и в любой момент мог остановить. Почему-то Хонджун была уверена, что у него получилось бы отговорить её от неверного решения, заставить шагнуть назад и не унижаться, но ей, как и любому существу, что отчаянно желало свободы, хотелось сбросить с себя оковы. Любые: моральные, физические, сбросить их, забыть, разорвать и никогда не оставлять в памяти, словно мусор.       Дом, казалось, был пуст. Исчез всякий, кто мог находиться рядом, и только тени бежали по плинтусам и колыхали занавески, весь дом скрипел и стонал, а Хонджун боролась с чувством слежки и ощущением, что совсем скоро со спины на неё нападут. Говорят, пуму не видно в горах, она полностью сливается с пейзажем и неподвижна, как статуя, но пума — самый жестокий, самый сильный хищник, который только есть в этой местности. Этого знания хватило Хонджун, чтобы время от времени оглядываться через плечо и вздыхать, когда доска под ногой слишком громко скрипела. У неё не хватало нервов, трусость разливалась по сердцу, а в голове билась лишь одна мысль: «Хоть бы не умереть».       Но точно ли она жива?       Хонджун приготовила себе поесть — никого рядом не находилось, даже из вежливости руки не поднимались заботиться о демонах. Тэхён ясно дал понять, что они в еде не нуждаются, так для кого все эти продукты, плотно забивающие холодильник — для единственной пленницы? Больше Хонджун здесь никого не видела, не знала, заперт ли кто в подвала, не привязан ли к крыше под струями едкого дождя из крови. Да если и кто есть помимо неё — демоны явно позаботились о том, чтобы они не пересекались, и может, чувство слежки неспроста ощущалось на плечах и лопатках — именно таким образом Чонгук или кто другой давали о себе знать, шептали на ухо, мол, не смей меня ослушаться.       — Ты как? — раздался из угла знакомый голос.       Тэхён.       Он выглядел болезненно-бледно. Выглядел так, будто увидел смерть в обличие девушки, чьё лицо выражало лишь ужас. Ужас, непонимание, а потом и презрение, смешанное с горечью. Тэхён же видел её унижения, видел, как ей было плохо, и у Хонджун был только один вопрос в голове: «Почему он не остановил Чонгука, почему он не остановил насилие?»       — Ты думаешь, что самое время сейчас спрашивать, как я? — голос даже самой себе показался визгливым, и девушка вздёрнула руки к бровям, помассировала их и выдохнула. Но всё равно грудную клетку будто изрезали острые ножи, а сама Хонджун превратилась в желе — затряслось всё тело. — Какой же ты…       Она не могла подобрать слов. Ей хотелось плакать и одновременно смеяться, забрасывать голову назад и судорожно трястись в каком-то припадке. Он ещё спрашивает, как она? Тэхён? Который сам заманил её на кухню, а потом оставил наедине с насильником? Не такого мнения она была о сыне Юнги, что был к ней благожелателен и даже помогал, говорил, что надо делать. Что же теперь делать Хонджун, если у неё даже союзников не осталось?       — Ни святости в тебе, ни добродетели, — сипло прошептала Хонджун и закрыла лицо ладонями, — один мрак, один тлен.       В последний раз ей так было плохо, когда Чонгук воспользовался её ртом. Ей было настолько отвратительно, что она пыталась в ванной выблевать всё, что попало в организм, а потом просто сидела на коленях в углу комнаты, где жила, как наказанная. Мать в детстве порой ставила её на рис, когда дочь была особо сильно строптива, пускай потом сама плакала, отряхивала от нежной кожи крупу и сто раз извинялась. Дар божий не может быть грешен. Дар божий может только радовать глаз и быть послушным.       — Не я тебя поманил из комнаты, — вдруг с горечью сказал Тэхён. Его голос не приближался — он так и продолжал сидеть на расстоянии, опустив голову. Ему было больно из-за всего, что происходило вокруг — ужасно, когда капелька эмпатии пробуждалась в целой бочке дёгтя, который было не убрать ничем. — Не я тебя заставлял всё на кухне делать. Это Чонгук.       Конечно, Хонджун сто раз подумает, прежде чем поверить Тэхёну, его глазам и обиженному выражению лица. Она сто раз покачает головой, прежде чем задумается, точно ли не виноват во всём и Тэхён тоже. Скажем, заманил, проклятый, оставил на растерзание и при этом попытался задушить. Рука поднялась к лицу, стирая непрошенные слёзы, и Хонджун хрипло выдохнула. Ей было отвратительно даже думать о том, что произошло на кухне, кто был свидетелем, кто наблюдал и даже не бросился помогать. Тэхён просто точно такой же, как и Чонгук. Пора привыкнуть, что не только мужчины, но и демоны по природе своей одинаковы.       Только Чимин, храни Господь его душу, отличался от всех: нежный, милый сердцу, он единственный заслуживал доверия, единственный знал Хонджун и не причинил вреда. Ни разу. Не подвёл, не ударил, руку не поднял и не собирался этого делать. Он хороший, пускай категории хорошести отличаются от человека к человеку, но Хонджун готова была преклоняться своему жениху. Осталось лишь выбраться на поверхность целой и невредимой, и тогда они вновь сыграют свадьбу, вновь воссоединятся, станут друг для друга кем-то большим, чем мужем и женой…       — Пожалуйста, прошу, если сможешь, прости меня, — Тэхён, словно нижайшее существо, подполз к ногам Хонджун, приподнялся, обхватил её колени, прижался к ним лицом и тяжело задышал. Он готов был разрыдаться, как мальчишка, готов был на коленях ползать перед девушкой, унизился бы, если бы она попросила, но Хонджун застыла недвижимой статуей. Ей стало мерзко, отвратительно из-за себя, губы поджала, чтобы изо рта не вырвалось ни всхлипа, и девушка схватила демона за плечи.       — Поднимайся, пожалуйста, я прощу тебя, но не надо стоять передо мной на коленях, я этого не заслуживаю, — она почти оттолкнула от себя Тэхёна, всхлипывая. Почему же он настолько хороший? Почему же Тэхён так сильно отличается от Чонгука, который может избить, окунуть в грязь лицом, оттаскать за волосы? Откуда столько милосердия и человеколюбия, откуда столько сострадания и любви? Передалось от матери-человека? Он впитал на поверхности столько, что не смог не унести с собой? Смешно. Забавно. Хонджун запрокинула голову, рассмеялась до срыва голосовых связок, а потом прижала руки ко рту. Она сходила с ума — громко, но потихоньку, словно паровоз, проходящий по хлипким рельсам. Безумие захватывало каждую клеточку тела, девушка уже уткнулась лопатками в стену, но не могла остановить ни смех, ни плач, который стал вырываться из горла. — Я ничего не заслуживаю, Тэхён! Ни любви, ни того, чтобы меня жалели, ни жизни! Я теперь понимаю, почему именно я здесь оказалась! Потому что я настолько жалкая, настолько мелкая муха, которую можно раздавить, наступив на неё, что меня можно пустить в расход. Пускай тот, кто мне завидует, подавится! Завидовать тут нечему. Я несчастна… я несчастна!       Хонджун зарыдала, закрывая руками лицо, и Тэхён в этот момент подошёл к девушке осторожно, как ласковый зверь, стоял рядом неподвижно, понимая, что ей просто надо пережить этот момент, выплакать всё, что накопилось, и успокоиться. Но она не успокоилась — как только поток слёз иссяк, задышала мелко, поверхностно, её нос был красным, как и щёки, как и уши, и девушке захотелось укрыться, но не получилось. Тэхён прижал её к себе, погладил по мягким волосам и прошептал:       — Это не только твой ад. Кажется, твоё наказание становится потихоньку и моим личным адом тоже.       Хонджун некоторое время стояла в обнимку с Тэхёном, успокаиваясь. Она раскачивалась, будто ребёнок, убаюканный родителем, закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, и надеялась, что магия момента не разрушится. Надеялась, что Тэхён не принял близко к сердцу, если у него такое имелось, её истерику, её слова и то, что она повисла на нём безвольной куклой.       — Тогда, может, ад — это не то, что нас окружает, это то, что скрыто внутри нас? — прошептала Хонджун и посмотрела прямо в глаза Тэхёна, что вздрогнул и отступил на шаг. Испугался эту девушку, её глубокого голоса, её глаз, полных безразличия. Он успел её полюбить — не в том смысле, как любят люди на поверхности, на земле, она ему нравилась как личность, вызывала жалость и сочувствие. О ней хотелось позаботиться, как о зверушке, помочь найти выход из тьмы, но он не имел права вмешиваться в наказание. Не мог вытаскивать никуда Хонджун, как бы она ни выглядела, как бы она ни смотрела на него. — Тогда, может, надо просто вынуть себе душу и изрешетить сердце, чтобы найти ответ на вопрос «есть ли отсюда выход»?       — Ты думаешь, что решишь всё, как только начнёшь раскраивать себе грудную клетку? — если бы Тэхён мог сейчас дышать, его дыхание оборвалось — в глазах Хонджун было слишком много решительности и слишком мало любви к себе. Она знала корень собственных проблем. Она знала, что, пока не умрёт, этот порочный круг не прервётся. Насколько же она отчаялась, что готова наложить на себя руки?       — Я думаю, что так будет лучше для всех, — и улыбнулась так мило, так солнечно, сквозь слёзы. Именно так улыбаются люди, когда ломаются с хрустом окончательно. Именно так выглядят будущие самоубийцы, уже распланировавшие, как будут подниматься на самый высокий небоскрёб и лететь ласточкой вниз, чтобы кости переломались, перемололись вместе с мышцами, а мозг превратился в кашу. — Спасибо тебе, Тэхён, за всё. Я прощаю тебя, я прощаю себя. Как только я найду способ умереть, я умру.       Подозрительные голоса затопили уши, но Хонджун от них отмахнулась, как от мух, и в глазах её появилось больше усталости, чем раньше. Не было сил даже выслушивать кошмары, страхи, что набрасывались на неё, не было сил даже думать о том, что всё это мог услышать Чонгук. Да пусть слушает — жалко, что ли? Нет, совсем нет. Пусть послушает, как рвутся связки от невысказанных слов и барабанные перепонки от так и не изданных криков. Может, поймёт наконец, что нахождение здесь и так является наказанием, а не только издевательства с маканием в пол и тарелку.       — Я не хочу, чтобы ты такое говорила, — Тэхён отвёл глаза, но вновь ощутил тепло тело Хонджун в своих руках — она обняла его, вздрагивая, давая понять, что нуждается в нём настолько же сильно, как и он сейчас в ней. — Если ты уйдёшь, каково будет мне? Если ты уйдёшь, то… понимаешь, что это будет навсегда? Ты будешь мертва и для того мира, и для этого, душа затеряется между мирами, тело сгорит в огне и ты никогда не найдёшь покоя. Как думаешь, каково заблудшим, потерянным душам? Они не могут найти хоть кого-то в темноте. Они натыкаются лишь на темноту. Кричат — а их не слышат. Пытаются выбраться, а кругом будто лабиринт. И думаешь, что для тебя это выход?       — Тогда сам убей меня, чтобы никто не мучился. Это самоубийцы застревают ведь, становятся тенями, а невинно убиенные возносятся, — на выдохе сказала Хонджун, и Тэхён, не верящий ни во что, возвёл глаза к потолку. Если бы он мог молиться богу, если бы его слышали, он бы кричал во всё горло, насколько ему плохо, больно и отвратительно сейчас. Эта девушка… полная отчаяния, боли и страха, внушала ему сейчас собой один только ужас.       — Как ты можешь быть невинно убиенной, если сама просишь о смерти? Ты хуже самоубийцы, Ким Хонджун, и я не убью тебя, как не позволю ни одному демону, что ад населяет, к тебе прикоснуться с целью убить. Прости ещё раз, — Тэхён убрал руки от разгорячённой кожи Хонджун, и она обхватила себя зябко за плечи, будто понимая, что творит, что говорит, что слышит сейчас. — Прости, что никогда не смогу выполнить твою просьбу. Я не убийца, как мой отец или Чонгук. Я вырос среди людей. Я люблю людей. И тебя тоже люблю и не подниму никогда руку. Такой уж я.       — Что же, спасибо за честность, — тонкая, как хрусталь, улыбка украсила лицо девушки, её руки задрожали, а потом она успокоилась — редко, будто не было истерики, будто не было слов о смерти и прощании. — Я тоже тебя люблю. Как человека. Спасибо, что ты рядом.       «Но я не прощаю тебя за то, что ты, как всегда, струсил. Потому что трусость — самое отвратительное качество, которое только есть что в человеке, что в животном, что в потустороннем существе».       И всё же она улыбалась прямо в лицо постепенно расслабляющемуся Тэхёну, жалела о словах любви и понимала, что они ничего не значат для демона, который мог одним взглядом испепелить планету. Трус, лжец, слабак. Как и она: тварь, недостойная жизни. И как так получилось, что они дошли до такого: обнимались, успокаивали друг друга, а теперь желали мысленно друг другу отнюдь не счастья.       «Какая же ты лицемерка, Ким Хонджун».       На том пришлось разойтись, разбежаться по углам, не смотреть друг на друга даже украдкой. Сердце Тэхёна разрывалось на куски, голоса Хонджун пухла от мыслей, душа — от переполняющих её чувств. Если бы мир сейчас взорвался, девушка была бы рада. Если бы наступил конец света, она бы стояла у истоков.       Если бы к ней сейчас пришла смерть, она бы приняла её с распростёртыми объятиями.       Большой дом продувался ветрами, что шли с бескрайнего поля. Тишина стояла такая, что ненароком резало чуткий слух, и Хонджун пришлось пару раз встряхнуться, чтобы прийти в себя. Казалось, что она была одна в комнатах, не покрытых коврами или просто чем-то тёплым, но знала, что кругом бродят демоны поменьше, чем Чонгук, Юнги или Тэхён. Они могут быть и невидимыми, и показаться внезапно, вонзить тонкие зубы в плечо и заставить вскрикнуть от внезапной боли. Хонджун улыбнулась и потёрла чесавшиеся запястья: на них обнаружилось по два прокола, будто действительно кто-то, обладающий острыми зубками и магией невидимости, вцепился в руку и немного позаимствовал крови. Совсем чуть-чуть, но боль прошла к плечу и дальше, к ключице.       Ад не только внутри человека, но и отсутствие обезболивающего. Приходится бесконечно терпеть, терпеть и ещё раз терпеть, не в силах найти выход из постоянного ощущения, что всё внутри и снаружи режут на маленькие кусочки. Это персональный ад Ким Хонджун — он был и внутри, и снаружи, он окружал её, подобно кольцу, объятому пламенем. И у Хонджун есть два пути: принять этот ад или прекратить его резко, радикально, не так, как проповедуют в религии. Самоубийства запрещены: это непреложная истина, похоронят вне кладбища, не будет отпевания, родственники забудут, будто её никогда и не было. Хонджун вздрогнула: она была не в себе, когда сказала Тэхёну, что хочет убить себя. Не в себе она была и сейчас, когда стояла у окна и дрожала то ли от холода, то ли от страха.       От страха, что Чонгук стоит за её спиной.       — Ну здравствуй, если так желала меня видеть.       Кожу будто прокололи булавками везде и одновременно, защёлкивая их. На запястья будто надели наручники, а ноги обули в колодки, настолько тяжёлые, что они заставили провалиться сквозь землю. За спиной стоял Чонгук. Стоял и смотрел на её обнажённую шею, спускался по ней к лопаткам, невидным из-за пиджака, и к бёдрам, коленям, слегка подрагивающим, и поджимающимся пальцам на ногах. Ей холодно. Но холод — тоже своеобразная пытка, из-за которой Хонджун уже давно готова загнуться. Да, в комнате есть камин, она может его разжечь, погреться, но дерево горит без приятного треска, а со стонами, с ужасом, потому что всё в этом мире имеет характер, всё здесь живое, оттого и дом, построенный в большинстве своём из дерева, живой.       По телу Хонджун прошлась дрожь. Ей даже не повернуться, потому что не хотелось проблем, лишних нервов и ужаса, который запеленает сознание, подобно ласковой матери. Чонгук вызывал у неё гамму чувств. Жаль, что все они были негативными.       — Почему же ты не смотришь на меня? Сама думала обо мне, хотела, чтобы я пришёл, а в итоге что? А в итоге, как трусиха, обнималась с Тэхёном, выслушала его признание в любви и ответила взаимностью, не понимая, что же такое любовь для демонов. Не зная наших правил, привязала к себе бедного мальчишку, который теперь будет тянуться к тебе, как собачонка на привязи, — Чонгук злобно сплюнул сквозь зубы. — Тебе не говорили, что не стоит порой говорить в ответ «люблю», если не знаешь, какой смысл изначально вложен?       — Нет ничего страшного в любви.       — Только если ты человек. Потому что если ты демон, то для тебя это становится самым настоящим ужасом, а ты и не знаешь, что значит ужас для демона. У людей на этом моменте ломается психика. Демоны не могут выдержать и хотят умереть, но мы не можем. Если и есть существа, которые отчаянно хотят умереть и при этом не могут, то это мы. И живём с вечным осознанием, что как бы года не текли, они не унесут нас за собой. А теперь осознай это своим человеческим мозгом: ты сотни лет, тысячелетия проводишь, живя, и при этом теряешь всё, но не можешь потерять самого себя. Это ли не ужас?       — Ужас — это сам по себе ты, — всё-таки нашла в себе силы обернуться Хонджун и даже посмотреть страху в лицо. Страх был сокрыт в идеально гладком, без единой морщины лице Чонгука — и это было намного страшнее, чем улыбка, которая могла расползтись по губам. — Я знаю, что такое настоящий ужас.       — Да ладно? — хмыкнув, спросил демон, и подошёл ближе к девушке, что отступила на шаг, будто желая вжаться в стену. — Ты ещё не знаешь, что такое ужас. Ты ещё не знаешь, что такое настоящий страх. Я тебя даже не пугал. Ты себя изводишь намного сильнее, чем даже я тебя. И как? Приятно ли смотреть на демона перед собой и осознавать, что он может к тебе прикоснуться так, как того не хочешь ты, сделать больно?       «Ты мазохистка, Ким Хонджун, просто признай, что тебя заводит каждая секунда, когда я нахожусь рядом».       Хонджун, кажется, прочитала всё это в глазах Чонгука, вновь отступила, уткнулась спиной в пахнущие кровью доски, и задохнулась, когда демон подошёл вплотную. Голова закружилась от страха, захотелось отойти, скрыться, но Чонгук не дал этого сделать. Оставалось смотреть лишь в его чёрные глаза, которые выглядели словно бездны, улыбнуться от ужаса, а потом и почувствовать, как его руки опустились на талию. Он сжал пиджак пальцами, прикоснулся носом к шее, будто пытаясь возбудить, провёл им до подбородка, оставил поцелуй на щеке и улыбнулся, вглядываясь в лицо девушки.       А его лицо — фарфоровая маска, никаких эмоций, никаких чувств, кроме жестокости. Но, кажется, этого и начала бояться Хонджун: намного страшнее не видеть эмоций от человека, с кем общаешься, чем видеть, что таится в уголках глаз и губ. Тяжело. С Чонгуком ей тяжело, с Тэхёном не лучше, её из крайности в крайность бросает с этими демонами, которые не могут определить её в котёл, а хотят лишь позабавиться.       Позабавиться и унизить.       — Ты так хорошо пахнешь: дымом, отчаянием и моими духами. Приятный микс. Только мне не нравится, что к этому примешивается запах Тэхёна. Надо его из тебя вытравить. Выбить. Как ты предпочитаешь: сзади или спереди? — Хонджун забилась в объятиях Чонгука, сбрасывая с себя пелену, переставая даже хоть малейшим движением давать понимать, что она жаждет этих прикосновений.       Катись туда, откуда вылез. Уходи, не трогай руки, не трогай тело.       — Я предпочитаю никак и буду рада, если ты перестанешь меня трогать, — Хонджун задрожала, потому что не могла никак пошевелиться, но змеиный поцелуй прошёлся по губам, слегка их приоткрыл — и Чонгук застонал. Как же ему нравилось сопротивление, как же ему нравилось, когда девушка храбрилась, но не могла вырваться. Она как бабочка, что попала в сети не сильно голодного паука — поиграет, свяжет и воспользуется потом, как проголодается.       Хонджун знала, что ею могли воспользоваться. Знала и потому изо всех сил брыкалась, вырывалась и не хотела, чтобы Чонгук продолжал её целовать и трогать. Каждое его движение, прикосновение вселяло внутрь лишь отвращение. Ким готова была взвыть, обращая взор к коридору, где она пересеклась с Тэхёном, крикнуть: «Ну и где же вся твоя любовь, когда она так нужна?», но знакомого демона, что обнимал её колени, не было в поле зрения. Не было и Юнги, который мог вставить мозг на место Чонгуку, отодрать его от девушки.       Чонгук перехватил бедро Хонджун, поднимая его и заводя себе за спину. Тело будто сковали самыми тяжёлыми кандалами, девушка думала, что упадёт в обморок, как только её губ вновь коснётся демон, и задрожала, когда увидела его глаза прямо напротив своих. В них не было ни стыда, ни совести, ни добра. Одно лишь зло, мазутом расползающееся по дну зрачков. Чонгук провёл по нежной коже от колена и до самых тазовых костей, оголённых в силу обстоятельств. Насладился, как бархатом, зажмурился, понимая, что эта девушка сейчас от страха не сдвинется с места, и улыбнулся.       — Я не отпущу тебя, пока не насыщусь. Я нуждаюсь в тебе сейчас больше всего, — Чонгук вжал её в стену, оставил горячий поцелуй на шее, засосав кожу и резко её отпустив. Хонджун сдавленно выдохнула и вцепилась ногтями с облупленным маникюром в локти демона, но не смогла даже на миллиметр отпихнуть его от себя. — Я заставлю тебя нуждаться во мне ещё больше, чем я сам.       — Нет, — проскулила девушка. — Не хочу. Не надо. Прошу.       — Раньше тебя просил Тэхён, а теперь ты просишь о чём-то меня. Не стыдно ли, — Чонгук сжал ягодицу Хонджун, а потом резко повёл её в сторону. Он не собирался идти с ней в постель. Он собирался овладеть ею здесь: на холодном полу такого же холодного дома, который запомнит отклик эха в собственных стенах. Конечно, он знал, что у Хонджун не было мужчины, она и целовалась-то с Чимином украдкой и нежно, это лишь здесь Чонгук заставил её взять член в рот. С корабля на бал. С места в карьер. И всё так неожиданно, всё так резко, что и ему самому не терпится вновь познакомить рот девушки и член. — Скажи, что стыдно, и я совсем чуть-чуть прощу тебе твою оплошность.       — Стыдно, — всхлипнула девушка, жмурясь. Рука Чонгука оттянула резинку её трусов. — Пожалуйста, прошу, не надо…       — Совсем недавно ты хотела расстаться с жизнью, но не готова даже расстаться со своей девственностью? Ужас какая ты непостоянная, Ким Хонджун, — разгорячённая ладонь резко оказалась в трусах, и девушка взвыла — пальцы Чонгука нашли клитор, надавили, будто стараясь выжать из него всё удовольствие. — Интересно только: когда ты мне отдашься сама, будет ли это в твоей голове приравнено к самоубийству? Думаю, да. Твой религиозный мозг совсем не может понять, в какую сторону работать. Вы, верующие в Отца, не понимаете, что Он к вам не придёт в моменты, когда ты того хочешь. Так приходим только мы, демоны.       Чонгук вновь вдохнул пьянящий аромат кожи, скрытой плотным пиджаком, и пальцами перебрал увлажняющиеся складки, скользнул по клитору, массируя его легко и аккуратно. Хонджун, не искушённая ласками, не знала, куда себя деть от огня, расползающегося от низа живота к груди и выше, к щекам, глубоко дышала, доводя себя до паники, и смотрела на демона. Смотрела и не могла понять — когда это закончится? Почему это до сих пор не закончилось?       Чонгук резко отдёрнул руки, посмотрел на прозрачную смазку, которую успел собрать, на кончиках пальцев, и положил их на язык, слизывая. Сладость и соль одновременно, боль и наслаждение, член встал от одного только стона Хонджун, что обессиленно прислонилась к нему лбом. С каждым мгновением ей всё тяжелее сосредотачиваться, всё тяжелее сопротивляться, и Чонгук вновь проник пальцами под её нижнее бельё, начиная ласкать так, что нога девушки, стоявшая на полу, подгибается. Пришлось подхватить её, улыбнуться и оставил поцелуй где-то у груди.       — Или всё же кровать нам понадобится? — Чонгук целовал Хонджун очень медленно, очень вдумчиво блуждал по её ногам, а вскоре протолкнулся пальцами и дальше. Девушка закинула голову, опираясь о стену, по лицу потекли слёзы — Чонгук вторгся в неё пальцами, она не хотела этого, но ни одного знака не смогла подать. — Как думаешь, а? — он вынул пальцы из девушки и поставил ноги.       А потом сдёрнул трусы, заставив Хонджун прикрываться стыдливо и опускать лицо. Положил их в карман, улыбнулся и вновь вжал Ким в стену, прислоняясь носом к её шее.       — Ты пахнешь желанием, Ким Хонджун, и только попробуй сказать слово против, — он сжал её щёки двумя пальцами, поднял голову, а потом вгляделся в её глаза. — Ты и не скажешь, Ким Хонджун. Ты слишком слаба для этого.       «Слаба».       Рука Чонгука столкнулась с щекой Хонджун, что вскрикнула и упала на пол. Пиджак задрался, являя взору узкие бёдра и ягодицы, по которым хотелось хлопнуть ладонью, но Чонгук, змее подобно, обхватил рукой лодыжку девушки и потянул на себя. Усмехнулся, с себя сбрасывая рубашку, и подмял Хонджун, обнажая наконец такие желанные груди, подавляя её сопротивление магией. Она так на него и смотрела, затравленный зверёныш, пыхтела, фыркала и одновременно с этим плакала. Её глаза горели ненавистью и жалостью к себе, а кожа пахла до того восхитительно, что Чонгук расстегнул ширинку трясущимися пальцами и вжался членом в живот девушки.       — Почувствуй это, — член будто пульсировал, наливался кровью, уже изнывал от недостатка движений, от недостатка женского тепла. — Ну же? Не ты одна хочешь, чтобы это произошло, но и я.       — Я не хочу, — но Чонгук пробрался выше, схватил горло Хонджун обеими ладонями, приподнял и заставил взять в рот слишком много. Девушка закашлялась, захлебнулась слюной, и посмотрела на демона так, как он того хотел: со стыдом, с ужасом, снизу вверх. Да, он завёлся настолько быстро. Да, ему было достаточно стыда в глазах, чтобы кончить, но он не позволил самому себе такую вольную слабость.       Эта пытка не только для неё, но и для него.       — Мне всё равно на то, что хочешь ты, потому что я главнее, я важнее, я выше тебя, жалкая женщина, — на каждое слово он вколачивался членом в её глотку, заставлял глотать чуть горьковатый предэякулянт, и улыбался. Бесконечно. Ярко. — Принимай меня.       Он даже не разрабатывал Хонджун дальше, даже не приласкал, как должен быть нежен и ласков мужчина, понимая, что перед ним невинная девушка. Чонгук просто пристроился между бёдер девушки, погладив бёдра и самого себя, а потом приставил голову к влагалищу, слегка проведя ею по влажным складкам, будто собирая на себе всю влагу. Хонджун не могла двигаться — невидимые путы прижимали её к полу, а к горлу будто подставили нож. Она не то что двигаться не могла — говорить, потому что боялась, что ей вытащат язык через глотку.       Язык, который опять обвивался благодаря магии вокруг члена демона. Члена, который вторгся в неё против воли.       Хонджун закричала от дикой, разрывающей боли, которая пригвоздила лопатки к полу, а руки заставила взметнуться. Её воля была сильнее воли Чонгука, что смеялся, сжимая запястья над её головой, и вколачивался членом в тело, которое его отторгало. Кожа на нём была в крови — он порвал девушку, потому что не подготовил, потому что решил, что так будет лучше, и Хонджун бы блевать от увиденного, да не получалось даже столь громко плакать, как нужно. Получалось только раз за разом повторять:       — Пожалуйста, не надо.       Страх превращает людей в оленей. Страх управляет даже толпой, делает её безвольной подстилкой обстоятельств.       Когда Чонгук наклонился с Хонджун, не переставая двигаться, вколачиваться в узкое лоно, он улыбнулся. Это наслаждение, наваждение, сон в летнюю ночь и полное отсутствие тормозов. Хонджун не раскрывалась перед ним лепестками лилии, она не лелеяла мысли о ночи с ним.       Она оказалась изнасилована просто потому, что Чонгук этого захотел.       — Не вмешивайся, — за спиной только что пришедшего домой Тэхёна, что уже готовился отбивать Хонджун, возник Юнги, крепко хватая сына за плечо. — Не вмешивайся, не двигайся, не смотри. Ты знаешь, чем это может обернуться.       — Знаю, — хрипло ответил Тэхён, — но я не хочу, чтобы она страдала.       — Ты же не тот, кого она может полюбить, — тишину коридора прорезал стон. — Как бы она ни убеждала тебя, что любит, на самом деле, она испытывает к тебе нечто другое. Ты бы не стал её рыцарем, потому что она — не твоя принцесса.       — Отец! — Тэхён сжал ладони в кулаки.       — Оставь всё как есть, — Юнги слегка выглянул из-за плеча сына. — А теперь выслушай меня. Не вмешивайся в то, что делает Чонгук. Ни словом, ни взглядом не дай ему понять, что ты что-то знаешь. Создай видимость, что ты ничего не знаешь. Не помогай Хонджун, даже если она будет молить о пощаде. Она не твоя и тебе не принадлежит.       Позади Тэхёна раздался звук удара, голова стукнулась о пол, а с губ Чонгука слетел стон. Он кончил прямо внутрь потерявшей от боли сознание Хонджун, что беспомощно лежала на полу. Только тогда Тэхён обернулся, посмотрел на хозяина дома, на его жертву, распластанную на холодных досках, и его пробил озноб — насколько по-животному дико выглядела эта картина.       Но отец был прав. Хонджун не принадлежала Тэхёну. Он не мог ей ничем помочь. Он мог только не вмешиваться.