Часть 1

Ещё по-летнему тёплый сентябрь, несмотря на бархатные деньки, настырно застилал Ярославль оранжево-бурыми перьями, трубил о том, что осень все-таки наступила. Субботний вечер был полон ожиданий, дерзких, волнующих, дразнящих и, как ему казалось, непременно взаимных. Сквозь хаос чувств, одолевавших его, теплилась надежда, вернее, её слабый луч, не на громадное счастье пылкой влюбленности, но на счастье удержать и со временем усилить её симпатию к себе и... и... Его верный друг - золотистый ретривер - сжимая в зубах любимую резиновую игрушку и приветливо махая хвостом, всем своим собачьим видом говорил: - Посмотри на меня! Вот я какой! Я лучший! Нам так хорошо вместе! Я принёс тебе мячик. Давай поиграем. - Не сейчас, малыш. Не сейчас, - ответил хозяин, добро потрепав пса по холке. Небольшая, "по-музыкальному" обжитая комнатка в фиолетово-синих тонах располагала к фантазиям. Обшитые акустическими панелями для комфортной атмосферы без посторонних звуков и эха стены были усеяны расписными дисками и декоративными пластинками вперемешку с мелкими софитами в качестве игривой подсветки для настроения. Рабочая зона - со всем необходимым для звукозаписи. Напротив - зона отдыха, подготовленная под рандеву. Приглушённая музыка, душистые розы, фрукты, клубника, конфеты, шампанское, фужеры на двоих - "апартаменты" музстудии приветствовали гостью. - Дай, Джим, на счастье лапу мне, - прошлась по мохнатой пёсьей морде ласковая женская ручка. В ответ прогремел басистый почтительный лай. - Ну, что ты хотел? Давай быстрей, а то некогда, - обратилась она к тому, кто шантажом-уловками выманил её из дома для встречи. "Пришла... ослепительная, темпераментная, желанная... Она... Она...", - вертелось в голове Елисея, и он озвучил черноволосой чаровнице свои "смелые" требования... - Хочешь меня? Окей. Потерплю три минутки, да? Завлекающе разместившись среди больших разноцветных подушек на широком уютном диване, Ярослава Олеговна оживлённо изображала влечение, нацелившись внутренне на шутливое представление с задачей проучить. Не сняв туфелек, вытянувшись и с удовольствием постукивая каблучками друг о друга, она соблазнительно демонстрировала свои стройные ножки, чуть прикрытые ультракороткой кожаной юбкой.Через полупрозрачную белую блузку легко просматривались две сочные выпуклости, заманчиво упакованные в красное кружевное бельё. Зазывно смеясь выразительными карими глазами, озорная выдумщица, повторив ход своего ученика, приглашающе похлопала рукой по велюровой обивке дивана и, вызывающе подмигнув Королёву-младшему, пропела: - Если что, ты мне совсем не мешаешь. Быстро среагировав на жест, на диванище плюхнулся пёс и опрокинул свою массивную лапу на грудь молоденькой преподавательницы, небрежно смяв тонкую шифоновую материю изящной кофточки. - Эээ, привет! А вот ты мне очень мешаешь! Фу! Это дорогая вещь! Фу! - отмахнулась от любезностей лохмача Ярослава Олеговна. - Вы ему нравитесь, - объяснил поведение ретривера его хозяин. - Он будто хорошо знаком с Вами. Нервы вынужденной шутницы напряглись, как струны: Джим действительно ни раз видел её, ведь украдкой от Елисея она бывала в доме Королёвых. - Пересекались с тобой как-то, когда ты гулял с ним, вот и запомнил, - наспех сообразила ответ Ярослава. - Нельзя, Джим, нельзя! Ко мне! Пойдём! - скомандовал парень, уводя четвероногого друга, распахнул балконную дверь и велел оставаться на лоджии, утеплённой и облагороженной под собачью мини-комнатку, тихонько добавив: - Мне она тоже очень нравится. Джим послушно занял своё место в просторной пухлой лежанке, Елисей закрыл дверь. Ярослава Олеговна лихо сбросила с себя блузку, откинула её в сторону, оставаясь в бюстгальтере, и повторила, лукаво глядя на юношу: "Дорогая вещь!". - Ну? Чё? Где ты? Давай! Я вся горю! - продолжала потешаться новоявленная актриса. Мелодичные переливы "Dreamers" Найтингейла наполняли комнату невероятной нежностью, а сопровождавшие песню крики чаек рисовали в мыслях одну за другой трогательные картины. Обожаемая учительница, уверенно раскинувшись на диване, лежала с закрытыми глазами и кокетливо подёргивала телом в такт доносящейся музыке, отдаваясь во власть этому дивному, почти гипнотическому, звучанию. Елисей, не так представлявший себе развитие сегодняшних событий, немного оторопел от неожиданности. На секунду лёгкая краска смущения зарумянила его щеки и тут же сменилась светлой радостной надеждой. Он смотрел на свою "мечту" пристально, не отрывая глаз. Сел рядом. Его рука любовно скользнула по её виску - Ярослава встрепенулась. Едва успев открыть глаза, как пропасть тёмные, громадные и глубокие под длинными ресницами, мягкие, тёплые губы того, кого дразнила, никак не ожидая ответа, ощутила она на своих. Поцелуй долгий, нежный впивался в рот, впервые так потрясая всё её существо, что, казалось, весь мир останавливался, умирал вокруг неё, и несравнимое удовольствие простиралось над всем, сминая сопротивление. Она помнила и первый его поцелуй, неожиданный, лёгкий, почти дружеский, на свои безответные стиснутые губы, когда Елисей выручил дражайшую Ярославу Олеговну в момент распри с бывшим мужем. Помнила и второй, более откровенный, на турбазе, когда она, захмелевшая, сама ненадолго продлила и углубила ласку. В этот раз сладостная дрожь пощипывала руки, ноги, грудь, подчиняя себе, не давая опомниться, заставляя послушно отвечать, отвечать, отвечать... Со всею силой юношеской страсти он тесно сжимал Ярославу в объятиях, подняв вверх тонкие женские руки, крепко сцепив её безвольные пальцы своими, не позволяя уклониться, обжигая новыми поцелуями лицо, шею, плечи и полуобнажённую грудь, теперь ненасытно и пламенно, так, что темнело в глазах и кружилась голова, так, что на самом деле чувствуешь себя в огне. Её растроганный ласками взор встретился с его блестящими глазами, и оба будто увидели друг в друге что-то близкое, родное... "Люблю, но боюсь", не теперь, когда Купидон на старте и только забрасывает удочку, но потом станет временным девизом Ярославы. И сейчас, ощущая его готовность к большему и своё пугающее непротивление этому внезапному любовному безумию, опасаясь за себя, за то, что "игра" может зайти слишком далеко: "Нет, нет! Нельзя! Нет! Пусти! Пусти! Нельзя!" - вырвалось из её уст и разнеслось по студии, Ярослава Олеговна змеёй вывернулась из хватки Елисея, судорожно натянула на себя блузку, затем плащ, схватила сумку и направилась к выходу. Вдруг остановилась, бросила на ученика сотрясающе пронизывающий, властный и в то же время страдающий взгляд и, выдержав паузу, произнесла: - Чтоб у тебя не осталось никаких иллюзий на мой счёт, я сплю с твоим отцом. - Что? Вы что? - Да, да, да! Я сплю с твоим отцом!.. Прости. Я не хотела, чтоб вот так всё открылось. Прости. Остолбеневший, старшеклассник стоял, как вкопанный, пытаясь осмыслить услышанное... - Подождите! Подошёл к романтично обставленному столику, вынул из вазы букет роскошных белых роз и, собрав волю в кулак, насильственно улыбнувшись, протянул шокировавшей его гостье со словами: - Они для Вас. В течение следующей учебной недели на занятиях по биологии Елисей не появлялся. Ярослава Олеговна прекрасно понимала причину отсутствия школьника на её уроках, а потому молчала, не доводя до директора. Дома, чего и следовало ожидать, парень тоже показывался редко, всё больше пребывал в музстудии, иногда с ночёвками. Джим - рядом с ним - тот, кто любит, должен быть с тем, кого он любит... Отец не замечал отлучек и перемен в настроении сына, его заботило другое - очередное амурное увлечение и борьба за взаимность забирали его силы, ибо выбранная "партия" представляла собой совершенную противоположность нынешней, будучи к тому же её подругой. Пятница - день школьного праздника в Доме культуры. До торжества Ярослава спешила к своему любовнику. Спешила, чтобы поговорить. Мысли путались, в голове гудело, прыгало сердце. Расскажет ли она о настойчивых знаках внимания и откровенных намёках Елисея или о том, что призналась Королёву-младшему в "романе" с Королёвым-старшим, встревоженная биологиня наверняка не решила. Сложившиеся события распорядились по-своему. Планируемый разговор пошёл не о том и вылился в резкий разрыв недолгой любовной связи: "У нас же был фан. Всё. Фан закончился". - Ярослава Олеговна, вино не для Вас куплено! Потянувшаяся за горячительным, как за спасением, после утреннего глотка "задушевной" отравы от теперь уже экс-любовника, Ярослава Олеговна вдруг остановилась, вспомнив, что за рулём. И тут новая встряска нервов - в хороводе глазеющих Ярослава словно оказалась на гладиаторских боях. Всё кругом неё как бы походило на нелепый тягостный сон. Она не любила Макара, не держалась мёртвой хваткой за их отношения, но женская гордость, оскорблённое самолюбие проснулись в ней, червяком вгрызаясь в сердце. Как просто, прямолинейно, без колебаний, по щелчку пальцев ветреный кавалер решил свою проблему, отмахнувшись от неё, Ярославы, точно никогда и не существовало её в его жизни, и сейчас прилюдно добивался другой, подруженьки, в тихом омуте которой, оказывается, черти водились, даже бился за нее в рукопашном поединке. - Мне тоже нравится Валентина! - в дуэльной драке вторил сопернику хриплый голос Макара. Переворачивались столы, вздымались вверх залитые кушаньями белоснежные скатерти, скрипуче ударялась о пол гитара, разлетаясь на щепки - в борьбе за "самку" кувыркались буйные вояки. Был на празднике и Елисей. Стоял напротив, наблюдая показную битву-бутафорию и выделяя из присутствующих её, Ясю, неземную, "космос вообще". Смотрел в огромные бездонные смоляные глаза Ярославы Олеговны, влажные, затуманенные от слёз, нестерпимо слепившие налитыми каплями, готовыми вот-вот брызнуть и горячими искрами скатиться по бледной щеке. Видел, как гримаса боли перекосила очаровательные правильные черты лица её. Обида за неё иголками прошивала тело. Протиснувшись сквозь зевак, Елисей подхватил, словно пушинку, хрупкую учительницу биологии на руки, и, заступаясь за Ярославу, дерзко крикнул отцу: "А она, она тебе больше не нравится??? Развлекся, как со своими бабами, и отшвырнул?", - потом преподавательнице английского: "Херовая Вы подруга, Валентина Юрьевна!" и удалился "с ношей" прочь от толпы. Костюмерная ДК. Дверь на защёлке, жалюзи приподняты, но осенние солнечные лучи тусклые, неназойливы и ленивы. Живописный беспорядок нарочито выпячивал ощущение театральности. Старенькая, обитая шёлковым плюшем тахта, усыпанная бархатными, с вышивкой и бахромой, подушками, любезно покорилась случайным любовникам: не издавая ни звука, несмотря на свою древность, принимала объятия и ласки, сохраняя спокойствие, не выдавала. Впервые они, страстно желавший этого ученик и поддавшаяся впечатлению учительница, любили друг друга. Небывало глубокие теплота и нежность исходили от них, любовным воздухом наполняя комнатку. Ярослава Олеговна не противилась, откинула от себя постылое "нельзя" и окунулась в то новое, неожиданное для неё самой, неподдельное необъятное чувство. Испарилась осторожная стыдливость. А, может, это и есть любовь? Настоящая любовь. - Ты спа-ааас меня! Спас! - со слезами в голосе шептала Ярослава, обнимая его за шею, гладя волосы. - Милый мой мальчик! Великолепный мой мальчик! Она плакала и целовала, целовала и плакала - солёные росинки щекотали губы. Наполняясь им вся без остатка, влипала в его влажное от пота тело, боясь отпустить, не давая себе отчёта, почему ей так нестерпимо хотелось этого. Снова плакала и целовала, целовала и плакала - волнистые тёмные локоны опьяняли, вуалью окутывая его лицо. И опять повторяла: "Милый мой мальчик! Великолепный мой мальчик!". А Елисей вытирал ей слезы и приговаривал: "Я люблю тебя! Я очень люблю тебя! ". Его горячее дыхание касалось её щёк, и в эти минуты Ярослава чувствовала себя абсолютно счастливой. Он плыл поцелуями по заплаканным глазам, точёным плечам, пухлой складочке на запястье, кончиками пальцев вёл по её груди, трогательно касаясь ложбинки. Она забавно вздрагивала и выгибалась. Нежнейшие ощущения телесного удовольствия сменялись сильными, бурными, доводящими до ликования. Будто окаменелые, в блаженнейшие минуты они, замирая, останавливались, Елисей смыкал ей рот губами, и стоны, яростно рвавшиеся наружу, сломленные оседали внутри, скрывая утехи любовников. Упоённая, Ярослава лежала у него на груди, обхватив руками его голову, чуткими пальцами зарываясь в густую светлую шевелюру; а он прижимал к своему рту эти милые руки, ласкавшие его волосы, и целовал; мягкой ладонью шёл по пылающей коже её спины, бёдер, протяжно нашёптывая: "Я-яяяся, Я-яяяся, Я-яяяся"... Пора! Они покидали "приютившее" их на время здание. Дорогие сердцу моменты останутся в памяти. - Я подвезу тебя. В дороге она молчала. Играла музыка, но её не слышали. Глухая тишина за кадром давила тяжёлым предчувствием близившейся "непогоды". Юноша, заподозрив неладное, на вопрос не решился. Доехали до набережной. Частный сектор, где жил Елисей, находился неподалёку. Ярослава, погрустневшая, встревоженная, вышла из автомобиля, подошла к краю тротуара и застыла, глядя на реку, холодную и серую, как её изменившееся настроение. Куполообразные волны позировали, гордо шумя и вздымаясь, гнали одна другую, каждая из которых старалась подняться выше остальных, отсвечивая пузыристой гривой, но не радовали, не забавляли. Елисей подошёл к Ярославе Олеговне - своей в мечтах Ясе, - осторожно обнял за талию. - Что-то не так? - робко вымолвил он, понимая, что в душе любимой учительницы поднимается какая-то смута. Ветер развевал её волосы, но как удивительно сейчас не хватало воздуха. С трудом справившись с волнением, больно выдохнула она мучительное: - Милый мой мальчик! Великолепный мой мальчик! Ничего не может быть. Понимаешь? Я тебя старше на тыщу лет. Какие отношения?! У нас всё равно бы не получилось. Всё слишком сложно. Тебе нужно учиться, думать о будущем. Я не должна, не умею права мешать тебе. Так будет правильно. Ты меня потом поймёшь. Прости! - содрогнувшись от произнесённого, сдерживая рыдания. Напряжённо, не говоря ни слова, Елисей смотрел ей вслед, плотно сжав губы, сдавливая слёзы, ведь "мужчина не плачет, мужчина огорчается", а она, не оборачиваясь, удалялась от него, считая каждый свой шаг... Ярослава не сожалела о случившейся между ней и Елисеем близости. Это произошло, это её, личное, и никто этого у неё не отнимет... Весь следующий день, задыхаясь от воспоминаний, она возвращалась мыслями к пережитому-перечувствованному в маленькой, но большой на "события" костюмерной. Всплывавшие картины сладострастным зноем обдавали сердце. Тайные ожидания и идеи шевелились внутри. Да, наверное, это и есть любовь... Настоящая любовь. Но страх заставлял отказаться от продолжения. Она боялась: боялась осуждения, боялась навредить Елисею, этому влюблённому мальчику, юношеская пылкость, глубина чувств и природная доброта которого так захватили её, забывая, что навредить, убив мечту, можно куда сильнее. Ярослава Олеговна уволилась из школы. Не хотелось травить душу тому, кто стал дорог, да и самой себе тоже, дав, как ей казалось, возможность обоим перетерпеть, забыть; не хотелось встречаться с той, которая предала и уже не могла зваться подругой. Елисей звонил, писал, не получая ответа, и ждал, каждый день прогуливаясь с псом-товарищем по до боли знакомой и уже ставшей родной набережной. Поздними вечерами смотрел на небо, наблюдая звёзды, но мрачными и безжизненными, покойниками виделись ему они. В доме Королёвых воцарилась какая-то угнетающая прохладность, побуждающая сына больше к подчёркнутому равнодушию или даже бесчувственности, чем протесту. Отношения с отцом, и без того непростые, стали более чем натянутыми, общались лишь по необходимости. Макар находил утешение в новой пассии, а та, будучи не только преподавателем английского, но и психологом, со своей стороны, как могла, пыталась найти общий язык с Елисеем и оживить взаимные отношения отца и сына, однако красноречивые взывания успеха не имели. Как жила Ярослава это время? А жила ли?.. Впав в острую меланхолию, незаметно перешедшую в полную апатию, она погрузилась в затяжную депрессию; винила себя за слабость; отступившаяся от счастья любить, стыдилась своей трусости; день за днём проживала прошлое, обраставшее ценностью - для чего-то же их души встретились; - и очень-очень скучала по Елисею и жалела его. Ночами мысли и мечты её перемешивались, спутывались, и, беспокойная, повернувшись на другой бок, она засыпала с ещё мокрым от слёз лицом, повторяя ранее сказанное: "Ты спас меня! Спас! Милый мой мальчик! Великолепный мой мальчик!". В этот год из-за жаркой осени зима запоздала. Погода свирепо нахмурилась лишь в последнюю неделю ноября. Обесцвеченное в вымороженном небе Великое светило больше не грело землю, а, представлялось, заливало холодом. Деревья и кусты, голые и печальные, ждавшие снега, разнаряжались белыми рюшами, преображались и веселели. Густая снежная вата укутывала крыши домов и дороги, кое-где подымаясь сугробами. Стоял конец декабря. Миллионы снежинок, больших и маленьких, пухлых и плоских, резных и угловатых, порхая, толстым слоем засыпали город, хрустальными льдинками переливаясь в блёклых лучах зимнего солнца. Ярослава подняла вверх руку и поймала ладонью вереницу белёсых крупинок. Лёгкий морозец покалывал щеки. Всё дышало ожиданием предстоящего торжества. Похвальная сапрыкинская поддержка в дни продолжительной болезненной хандры достигла предела, и, Ярослава Олеговна, побуждаемая усилиями бывшего мужа, шла на школьное родительское собрание, посвящённое обсуждению праздничных моментов: новогоднему утреннику и подаркам. У ворот школы на привязи она заметила собаку своего бывшего ученика-воздыхателя. Бледно-кремового окраса пёс почти сливался со снегом, и только иссиня-чёрные глянцевые глаза и нос, да ярко-синий джинсовый ошейник-косынка, украшенный серебряными кольцами, как на любимой шапке Елисея, и стильными потёртостями, выдавали его. Джим узнал её (то есть удивительная способность собачьей натуры) и радостно завилял хвостом. Она коснулась усыпанного белоснежными хлопьями лба "голдена", легонько погладила ладонью между ушей. - Привет, дружок! Какой модный у тебя ошейник! Настоящий пёс своего хозяина! Дай, Джим, на счастье лапу мне! - хвостатый друг протянул ей мохнатую лапу. - Спасибо, дружок, спасибо! Где же он, твой хозяин? Хороший у тебя хозяин, хороший. - на секунду она задумалась и добавила трепетно, вполголоса: Передай ему, что я помню, я скучаю, я... я... люблю. Передай. Из окна класса Ярослава видела, как из школы вышел Елисей, отвязал четвероногого любимца, и вдвоём они тихонько двинулись вперёд. Шустрые снежинки роем пчёл настигали их, залетая в глаза. Оба морщились и продолжали прогулку. Заколотилось сердце, волнительным румянцем зарделись щёки, и загадочная добрая улыбка озарила её лицо... Тридцать первое декабря. Считанные минуты до Нового года. Ночная зимняя набережная сказочно красива в свете фонарей и новогодних гирлянд. И пустынна. Елисей стоял возле скамейки и глядел на скованную льдом и запорошённую блестящим снегом реку, местами оголённую ветром, с сизым лысинами. Преданный питомец, всегда готовый следовать за хозяином, охранял его. Беззвучие и покой. Немое предвосхищение всего вокруг встречи с новым - новый год, новая жизнь, новые надежды. - Дай, Джим, на счастье лапу мне! - нарушил тишину знакомый голос. Елисей вздрогнул, обернулся. Она? Она... Она... Ярослава Олеговна, его Яся, стояла рядом, ласково гладя Джима по макушке. - Я-яяяся! - Цццц! - прикрыла ему рот рукой и протянула бутылочку игристого. - Пора! Куранты! А то опоздаем, - улыбнулась она. - У меня тоже есть, - Елисей вынул из кармана пуховика бутылку "Просекко". - Тогда напьёмся! - засмеялась Ярослава. По смартфону - волнительные удары колокола: два..., четыре..., восемь..., двенадцать! Звучный хлопок шампанского, усердное чоканье стаканчиков, радостные крики "Ура!", как и следует, слезы умиления и долгожданный поцелуй, сладкий-сладкий, нежный-нежный, бесконечный... "А как же желания?" - спросит дорогой читатель. Их заветное уже сбылось. - Всё ещё не забыл меня? - Не забыл. - И всё ещё любишь меня? - Люблю. - Непутёвую, сумасбродную, никому не нужную? Любишь? - Исключительную! Мне нужную! Да, люблю! Люблю! - У меня всё есть. Любви не было. Как оказалось, ни меня никто не любил, ни я никого не любила. Вернее, раньше не знала, что не любила. Теперь знаю, потому что люблю. Тебя люблю! И я подумала - долго думала, - а почему нет, почему нельзя? Пусть будет да! Зачем-то же наши души встретились. Я буду с тобой. Буду столько, сколько захочешь. Он обхватил ладонями её щеки и, пристально глядя в глаза, произнес: - Я знал, что ты придёшь! Знал! Я ждал. - В Новогоднюю ночь сбывается даже самое несбыточное, - сказала она и обняла его. - А если я наскучу тебе - ты же мне скажешь, скажешь? - так же незаметно уйду, как и появилась. - Этого не случится. Ты со мной, ты рядом - это самое важное! А, значит, всё хорошо! И будет! Елисей привычно посмотрел на ночное небо... и добро усмехнулся: яркие и блестящие, жизнерадостными светлячками теперь рисовались ему звёзды. С отчаянной нежностью он обнимал свою Ясю в ответ, и желанной уверенностью согревалось сердце. Джим вопросительно задрал свою добродушную морду, чёрными умными глазищами уставился на влюблённых, трижды прогавкал, строго заявляя по-собачьи: "Хватай счастливые мгновенья, позволяй себя любить, влюбляйся сам! Лишь одно это и есть драгоценное на свете, всё прочее - чепуха", - вскинул мохнатые лапы, соединяя его и её - тот, кто любит, должен быть с тем, кого он любит... Минуло два года. Опять зима белым блистательным ковром застилала улицы, и Ярославль вновь превращался в заснеженное царство. Кругом светло и по-зимнему торжественно: витиеватые узоры на окнах, украшенные серебром деревья, и снег кружевной крошкой сыпался с задетых веток. Удивляющие "богатством" и развлечениями ярмарки напоминали, что скоро праздники. Да и воздух, вкусно морозный, бодрил, наполнял лёгкие особенной предновогодней свежестью, молочной дымкой вырывая дыхание. Из многоэтажного офисного здания юрко выскочила эффектная, в коротеньком норковом полушубке нараспашку - беспорядочные густые кудри покрывали плечи, - обтягивающих джинсах и высоких замшевых сапожках брюнетка и села в автомобиль. По салону пронёсся терпковатый "пьяный" аромат вперемешку с тонкими нотками дамского парфюма. В приподнятом настроении, с осоловелыми глазами, она поприветствовала взглядом Елисея, Ваську и Джима. "Мужчины" понимающе, весело переглянулись и заулыбались. - Уф, насилу вырвалась! Вот что значит, проставляться за отпуск! - то был последний в этом году рабочий день Ярославы Олеговны. - У тебя крем на губе, - лукаво заметил Елисей и убрал с уголка её губ шоколадные кремовые следы. - Вот блин! Я ела пирожное. И никто не сказал! - А зеркала отменили? - сострил юноша. - Я торопилась! Разве непонятно? - пояснила, нахмурившись, Ярослава. - Да понял я, понял, - ободряюще кивнул Елисей и заботливо, с молчаливо-утверждающим посылом "моё", сжал руку спутницы. (Мысли его давно приобрели некую бестревожную ясность, потому что она, как и обещала, затихнув в своём неспокойствии, подчинилась чувствам - любила и позволяла любить...). - Ну что, все готовы? Всё купили? - Всё. - Ничего не забыл? - Ты же знаешь, я ничего не забываю, и даже это, - просиял улыбкой парень, протягивая ей "Орбит". - Держи. - О! Прям кстати! Ты мой молодец! - поцеловала в щёку. - Тогда вперё-ёёёд! Джимка, ну-ка давай свою лапу на счастье! - воодушевленно прострекотала охмелевшая красавица, протянула псу руку, тот подал ей свою могучую дружескую лапу. Они выезжали из города - на новогодние праздники их ждали родители Ярославы.