Часть 19

      — Ну и на кой черт орать, как резаная, из-за кота? — даже стальной шлем, холодный и бездушный, не смог скрыть моего искреннего человеческого возмущения.       Ответа, конечно же, не последовало. Босатка молчал — что, впрочем, не удивляло. Он как всегда был в своих мыслях, весь такой серьезный и сосредоточенный. Молчал и Монома. Этот скорее всего просто напросто не желал отвечать на риторический вопрос, за которым, по идее, должна была последовать беседа. Они двигались рядом, будто призраки, роботы или какие еще там метафоры можно привести? Возникало странное ощущение, что если я сейчас выхвачу у первого встречного сигарету, сделаю глубокую затяжку, да ещё и запою похабные частушки, прыгая на одной ноге, — никто и бровью не поведёт. Даже и не наорет.       Тот внезапный крик, прервавший наш потешный разговор о моих потенциальных фаворитах, оказался всего лишь воплем перепуганной женщины, чей усатый домосед умудрился вскарабкаться на дерево. Ну, как дерево… Сказать так — значит сильно приукрасить. Это был скорее высокий куст, едва ли дотягивающий до трёх метров. Я бы понял, если бы кот сидел на ЛЭП или на шпиле небоскрёба, но тут? Однако едва взгляд хозяйки упал на нас, как она тут же принялась требовать — нет, не просить, а именно требовать! — чтобы мы немедленно спасли её драгоценного питомца.       Мало того, что попалась истеричная особа, так меня ещё и бросили с ней один на один. Нейто без лишних слов бросился за пушистым созданием, а Босатка, явно не желая выслушивать бесполезные претензии, якобы принялся следить за тем, чтобы никто из этих двоих не пострадал. Ну смешно же! А меня оставили вести беседу с хозяйкой, если, конечно, её монолог и мои отчаянные попытки вставить хоть слово можно так назвать. И это меня балаболкой называют. Наслушалась же я всего: и о нашей безалаберности, раз мы не уследили за её питомцем, и о том, что слишком долго возимся со «спасательной операцией», и о том, почему вокруг нет ограждений — будто этим должны заниматься герои, а не мэр города. Ну и, конечно, меня пару раз стукнули по плечу, осуждая за то, что я «не делом занимаюсь, а языком чешу».       Ну а вишенкой на торте стало фееричное приземление пушистого гада прямо мне на голову. Не знаю кто из нас больше испугался: я, кот или Монома, из рук которого животное так лихо вывернулось. Ну я визжала так, будто мне не когтями по шлему скребутся, а пилой.       Но справедливости ради, реакция была оправдана. Костюм то новенький совсем. Мне ж его после той злополучной битвы в тренировочной зоне только-только подправили. Да что уж подправили — полностью перекроили. Добавили большо металлических деталей, а сам материал заменили на более прочный, пусть и в разы тяжелее. Отверстия для глаз сделали другой формы: из сплошной зрительной линии в отдельные ячейки. Да и, собственно говоря, заменили мне маску на шлем, к идее которого я сначала отнеслась скептически, казалось, что в нем я буду смотреться лысой. Однако когда мне на него пришпандорили какую-то замысловатую декоративную финтифлюшку, то все заиграло новыми красками! И вот я уже гордо щеголяла в новом омбундировании.       — Уже почти полдень. — монотонно констатировал профессионал, бросив взгляд на наручные часы. — Пройдем еще пару улиц и отпущу вас на перерыв. —       — Ох, наконец-то можно будет поесть! — я воодушевленно хрустнула спиной. Рядом раздался облегченный вздох моего напарника. Ну, хоть какая-то реакция. — Я такая голодная, что готова схомячить даже того кошака. — шутливо ткнула наставника в бок, но в ответ получила лишь недовольный взгляд. Костюм-то все-таки металлический.       — И как это ты успела так проголодаться, если сегодня почти ничего не делала? — не сбавляя темпа и не глядя на меня, герой все же решил поддержать беседу.       — Как это ничего? Вы хоть представляете, как тяжело каждое утро таскать чемодан с костюмом? Лишь на это сегодня ушла половина моей жизненной энергии. А эта тётка… — я показала большим пальцем за спину. — …из меня все оставшиеся силы вытянула, прямо вампирша. Ладно бы жаловалась хоть смешно, так нет - сплошной негатив. — Я недовольно взмахнула руками. — Но вообще-то я просто сегодня нормально не позавтракала. — очень хотелось добавить, что это из-за того, какой отвратительный график он нам составил, но высшие силы меня удержали.       — Если ты не в курсе, что завтрак - главный прием пищи, то это лишь твоя вина, и жаловаться тут не на что. — сбоку раздался ехидный смешок моего ровесника, предпочитавшего выступать сегодня слушателем. — Но советую начать следить за питанием, а то я ведь могу и рацион тебе составить. —       Одна лишь мысль об этом заставила меня боязливо сглотнуть. Не хватало мне ещё питаться одними белками и овощами, навеки позабыв о фастфуде и газировке.

***

      Большая часть стажировки пролетела как в тумане. Патрули, тренировки, дорога домой, несколько счастливых часов сна — и снова по кругу. Я буквально падала на кровать, слишком измотанная, чтобы даже снять макияж и линзы, а наутро просыпалась опухшей и почти что слепой. Но в этом безумии был свой плюс — голова начисто отключалась. Никаких лишних мыслей, только два навязчивых желания: поесть и поспать.       И, как ни странно, мне это нравилось. Постоянная занятость действовала как очищение — все тревоги и сомнения оставались где-то за бортом. Правда, на друзей сил не оставалось. Впрочем, думаю, они как-нибудь переживут пару дней без моего общества.       А вот Босатка, кажется, относился к нашей подготовке даже серьезнее, чем мы сами. Да, его методы отдаленно напоминали пытку — жестко, без поблажек, иногда до жестокости. Но за этим стояла искренняя попытка вылепить из нас нечто большее. Он погрузился в изучение наших причуд с редкостным упорством: дополнительные медобследования, детальный разбор способностей, кипы планов и таблиц. Когда он всё успел? Если он с нами с утра до ночи, выходит, свои научные анализы он втискивал в ночные часы? Или спихивал все на помошников.       Согласно его выводам, чтобы увеличить продолжительность использования моей причуды, мне требуется заниматься мазохизмом. Ну это в моей грубой интерпритации. Его же изящная формулировка гласила лишь о том, что мне нужно ежедневно выдвигать кости из всех доступных мне мест и держаться до того момента, пока у меня не начнет взрываться голова. На мой немой вопрос, выраженный одним лишь взглядом, он лишь цинично хмыкнул: «А чего ты хотела?».       Признаться, это и так было очевидно. Тип моей Причуды не уникален, и я сама когда-то пролистывала исследования на эту тему. Но всегда откладывала их с мыслью, что вот-вот появится нечто более цивилизованное. В глубине души я надеялась, что герой предложит мне более приятную альтернативу. Увы, моя надежда тихо скончалась, заливаясь горькими слезами.       Босатка, судя по моему недовольному виду, сразу понял: добровольно я на такое не соглашусь. И вот тогда прозвучала прямая угроза: «Я неплохо лажу с Айзавой, Химекава. Если он сообщит мне об отсутствии прогресса — можешь забыть о рекомендациях в геройском сообществе». Клянусь, будь его воля, он бы пригрозил еще и публичной казнью моей репутации.       Конечно, я восприняла это тогда как своеобразную шутку и вновь махнула рукой, но кто ж знал, что эта рука отрикошетит мне в лицо вечером того же дня, когда я, лежа в полумертвом состоянии на кровати — вся потная, уставшая и голодная — получу сообщение счастья от классного руководителя: «Я получил сообщение Босатки. Буду следить.».       И так и не поучив ответа на десятки моих глупых сообщений, с предложением как-то договориться, отрубилась. От усталости или шока — точно не знаю.       Но по-настоящему меня добили, как мне тогда казалось, маниакальные бредни наставника о том, что если я научусь выпускать и другие кости — например, рёбра — то моя полезность возрастёт в разы. На одной из тренировок разгорелся такой спор, что я уже боялась быть выгнанной из агентства с громким скандалом. Какой бы привлекательной схема моих, выпущенных наружу, ребер не была и какими бы сладкими ни казались речи о моих возможных способностях, я отчаянно доказывала, что это меня попросту убьёт. А в ответ слышала лишь упрёки в лени и нежелании подойти к делу с умом.       И сколько бы я ни стучала кулаком по стене, переходя на грани сквернословия, сколько ни цитировала врачебные заключения и базовую физилогию — всё разбивалось о его спокойное упрямство:       — Я вам что, бабочка, чтобы рёбра так вытаскивать? — вскочила я, ошарашено глядя на него. — Они же мне все лёгкие порвут! А там, гляди, и до печени с селезёнкой доберутся, или что там внутри вообще есть? —       — Никто не говорит, что у тебя получится с первого раза. В лучшем случае на одну группу костей уйдут месяцы. И то, с твоим-то отношением, я не уверен. — Босатка недовольно взмахнул папкой.       — Да при чём тут моё отношение! Я была бы только рада, но, знаете ли, я пока не стремлюсь к праотцам в пятое колене! — я драматично изобразила руками удушье. — Я, между прочим, по всем врачам ходила, консультировалась! Хоть бы вот это открыли! — резко ткнула пальцем в сторону медицинского заключения.       — Если бы действительно хотела - не искала бы столько отговорок. — будто баран, он повторял одно и то же.       — А вас послушать, так вы прямо маньяк, так отчаянно хотите пустить меня на фарш. — я развела руками в стороны.       — Если бы люди всегда довольствовались известным и не стремились к новому, мы до сих пор жили бы в каменном веке. — мужчина оставался непреклонным. И это было странно. Да, он был жёстким, но, судя по словам Айзавы и моим наблюдениям, он обычно старался не вредить ученикам. Его рвение меня усилить, конечно, льстило, но не такой же ценой.       — Послушайте, в профессии героя мои шансы угодить в могилу и так повышаются. А вы хотите, чтобы я ещё и ставила на себе эксперименты во имя светлого будущего. Что-то я не припоминаю, чтобы записывала себя в лик святых мучеников! —       — Я не принуждаю тебя разрывать себя на куски в одиночку. Если глубже изучить вопрос и работать над расширением твоих возможностей под наблюдением специалистов - всё может получиться. Никто не обещает полной безопасности, но все риски можно значительно снизить. — он устало провёл рукой по лицу, массируя подобие переносицы.       — Я понимаю, о чём вы. — я тоже выдохнула, пытаясь мыслить рационально, как любил повторять мой классный руководитель. — И ценю ваше желание помочь. Но разве в этом есть смысл? Риски, даже сниженные, всё равно высоки, а результат, как по мне, того не стоит. Ну, научусь я выпускать пару рёбер, позвонков или, не знаю, костей таза, предварительно угробив часть здоровья. А я уверена, что в какой-то момент что-то пойдёт не так, и я себя покалечу. И чем мне помогут эти лишние отростки? — я скептически сморщила брови. — Они ничего кардинально не изменят. Не та у меня причуда - не масштабная, не эффектная. Будь у меня, скажем, взрывы на кончиках пальцев - другое дело, тогда такой подход имел бы смысл. А так… — я безнадёжно покачала головой.       — Страх - это нормально. Все чего-то боятся, а уж испортить себе жизнь и подавно. — взгляд героя стал тяжелее, вразрез с казалось бы понимающими словами. — Но нежелание развиваться - прямой путь к деградации. А для героя это и вовсе крест. —       Эти слова прозвучали как приговор. Тяжёлый, неприятный, заползший куда-то под злополучные рёбра и вызвавший комок в груди — то ли обиды, то ли стыда.       — Зачем вы так говорите? — не знаю почему, но голос мой прозвучал глухо. Не грубо, не зло, но низко и натужно. — Вы пытаетесь склонить меня к тому, что может меня убить, и делаете это через что? Манипуляции? — я не любила такие слова. Они казались мне вычурными, пафосными. Но иногда они сами слетали с языка.       — Ты слышишь в моих словах то, что хочешь услышать. Манипуляции и намеренные оскорбления - потому что тебе нужно, чтобы я оказался неправ. Чтобы я стал злодеем, который несёт бред, а не неприятную правду. Но ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Он грузно сложил руки на груди, прожигая меня взглядом. — Ты не дура. Да, не особо эрудированная и слишком уж беспардонная. Но не дура - и это скажет тебе любой, кто сам не дурак. Ты отлично понимаешь: дело не в том, что ты можешь пострадать. Дело в том, что ты не хочешь даже попытаться. Ты не хочешь прилагать усилия. —       — Не хочу прилагать усилия? — Короткий, возмущённый вдох будто прострелил мне череп. Что-то знакомое, неприятное и давно забытое шевельнулось в памяти. — Если бы я не хотела стараться, я бы не поступила в ЮЭЙ, не прошла бы в третий тур на турнире! Я стараюсь, я прикладываю усилия! —       Почему-то сейчас мне не хотелось переводить всё в шутку, не хотелось уходить от конфликта, не хотелось снова включать в себе миротворца. Нет — во мне бурлило что-то, наверное мелкая и жалкая гордыня, в попытках отгородиться и отчаянно защититься.       — Точно так же, как и многие другие. — Его слова обрушились новой кувалдой. — Это похвально, что ты обошла какую-то часть людей. Но что с того? — Его взгляд был спокоен, холоден и невероятно пронзителен. — Да, ты что-то из себя выжимаешь. Иногда - даже превозмогаешь. И это хорошо. Кто-то и этого не делает. Но кто-то делает в разы больше. Ты давно знала, что можешь увеличить лимит причуды. Даже знала как. Сделала ли что-то? Нет. Почему? Потому что ты не хочешь стараться постоянно. Ты включаешься только в критический момент. Ты ждёшь крайней необходимости, как кнута. — Он наклонился ближе, и воздух стал густым от неоспоримой правды. — Ты можешь не рваться к вершине. Но ты не можешь хотеть навсегда застрять на одном месте. Никто не хочет. Ты прикладываешь усилия, Химекава. Но недостаточные. Ты хочешь, чтобы рост приходил «экологично», без судорог и потерь. Но так не растут. Так не становятся сильнее. — тембр его голоса понижался с каждым словом. — Если ты не хочешь застрять в болоте середнячков, нужно чем-то жертвовать. Нужно день за днем переступать через усталость, через «не хочу», через боль. Можно до седых волос твердить себе утешительные сказки про «своё время» и «судьбу». Но правда в том, что, пока ты их повторяешь, ты не двигаешься с места. — Он выпрямился, и его силуэт на мгновение показался бесконечно усталым. — Быть героем - это не статичный титул. Это ежедневный выбор. Жертвовать. Бороться. И снова переступать. Каждый день. —       Закусив губу до крови, я молчала. Горький привкус наполнял рот, подпитывая ту горечь, что разливалась внутри.       Я много раз слышала подобное от мамы — обрывки фраз, лёгкие упрёки. Видела одноклассников, готовых калечить себя ради результата. И, чего таить, каждый раз ловила себя на мысли: «А ведь и мне можно поднажать». И каждый раз отмахивалась: моих усилий и так достаточно, неправильно это вредить себе ради результата, я ведь просто хочу помогать людям, для этого необязательно быть терминатором.       Но ведь смысл не в уровне моих сил. Смысл в том, что если я не меняюсь, то могу ли я изменить других? Если я не подаю пример силы человеческой, то имеют ли мои слова хоть какой-то вес?       Каждый раз заявляя себе, что все можно сделать проще, без лишней боли и потерь, я говорю себе, что это правильно. Что я просто иду своим путем, легким путем. Но я даже не знаю правильно ли это. Возможно это просто этап, просто урок жизни. А возможно я просто слишком труслива и ленива, чтобы столкнуться с жестокой реальностью и принять всю правду.       Ведь иногда, по вечерам, в полной тишине, вдали от учёбы, семьи, друзей, я нахожу в «своем пути» множество недостатков. Я думаю о том, что заставляю себя нетрезво смотреть на мир. Смотреть на него так, как удобно мне. Но как известно, теплицы когда-то ломаются, а неподготовленным растениям приходится сталкиваться с дикой природой, которая бьет по ним сильнее, чем по другим. И я понимаю, что это за дикая природа, но мне так отчаянно не хочется глядеть на нее. Потому что тогда придется сталкиваться с трудностями, напрягаться чуть больше обычного.       Слова Босатки, этот неприятный сгусток от оправданных маминых упрёков и колкой истины, попал точно в тот самый, запрятанный уголок сознания. Задел ту самую хрупкую нить. И я знаю, что через пару дней острота притупится. Всё это станет просто ещё одной полкой в голове, которая сделает ту тёмную зону чуть больше и заставит возвращаться к этим мыслям чаще. И, честно говоря, это даже грустно. Грустно, что мне нужно копить в голове эти моменты, чтобы перейти к действиям. Грустно, что я не могу просто сама взять, решить и сделать. Просто потому что я боюсь начать. Ведь если начну, обратно уже не вернуться.       Как же это все сложно.       — Химекава. — В тишине тренировочного зала его голос прозвучал особенно четко. Он сделал паузу, давая мне осознать вес следующего вопроса. — Знаешь, почему я взял именно тебя? — выдохнул он. — Потому что разглядел в тебе геройское начало. Видел, как ты, не раздумывая, бросилась на помощь товарищу во время первого испытания. Как в пылу боя находила в себе силы сдержаться, чтобы не навредить сопернику. Это было искренне. Это было именно то, что люди и называли издревна геройством. А этим, увы, могут похвастаться далеко не все профессионалы. — Его рука легла мне на плечо, и меня охватило странное чувство дежавю. Нечто похожее я когда-то слышала от Всемогущего. — В тебе есть огромный потенциал, Химекава. Даже если ты сама в этом не уверена. Заблудиться - естественная часть пути, очень хорошая часть. Без сомнений и размышлений не бывает изменений. Я прошу тебя лишь об одном: не соглашайся на малое. И речь не о строчках в рейтинге, — он ободряюще похлопал меня по плечу, — а о твоей собственной планке. Человек губит себя не ошибками, а бездействием. Настоящий рост требует времени и боли. Все остальное простой самообман. — Его рука опустилась, но слова продолжали звучать. — Не позволь себе зарыть свой потенциал в землю. —       Так странно. Иногда мне кажется, что меня никто не понимает, кроме меня же самой. Что вроде как я нахожу в других толику солидарности, но при этом не вижу полной ясности в их глазах. И кажется, что это нормально, так ведь все живут. Главное о себе все знать. Мы никогда не поймем другого на сто процентов. И, скорее всего это и делает мир таким занимательным.       Но иногда мне кажется, будто я ничего не понимаю. Будто я ничего о себе не знаю, путаюсь в собственных показаниях, пытаясь что-то разобрать, при этом начиная спотыкаться о бардак еще больше. И в такие моменты слова других людей — вот что помогает выстроить в голове хоть какую-то цепочку и портрет самого себя. Всемогущий говорит, что я могу вдохновлять и дарить улыбки. Сущий Мик думает, что я крутая. Босатка видит мою лень и страхи. Айзава считает меня слишком буйной и, наверное, вульгарной. Одноклассники находят меня забавной. Брат думает, что я слишком наивна. Мама… А мама считает меня сильной, я знаю.

***

      Где-то в густом тумане, среди приглушенных взрывов, чужих криков и свистящего ветра, в сознании, что еле-еле держалось на плечах и было готово в любой миг опрокинуться назад — без зазрения совести, обрекая тело на бренное падение с высоты многоэтажки, — крутилась одна-единственная мысль: «Вот бы с мамой все было хорошо».       Руки, ватные и резкие, жили своей собственной, расхлябанной жизнью. Они сами выпускали кости: резко и грубо, чтобы те впивались в шершавую поверхность кирпичных стен. Они неслись куда-то вперед, не заботясь ни о своем хозяине, ни о мелочном ущербе, наносимом древней кладке.       Ноги, обмякшие и на удивление теплые, лениво опирались о землю в момент приземления и так же лениво отталкивались, будто движение это было им в тягость. Тело перестало быть собранным инструментом, превратившись во что-то непослушное, глупое, несуразное. Но на удивление… находчивое.       «Часом ранее»       Токио поглотила атака Ному. Кто бы мог подумать, что эта жуткая тварь решит устроить нам второе пришествие. Нет, не так. Кто бы мог подумать, что у этой жуткой твари есть копии.       Агентство Босатки расположено в довольно приличном районе, а значит, и адское действо разворачивалось по соседству. Едва наш наставник узнал о случившемся, как нам была отдана милейшая команда: собрать свои шмотки к чертям собачьим и проваливать по домам. На резонный вопрос, почему бы не остаться здесь — мы с Нэйто были дружно посланы куда подальше.       С самым недовольным выражением лица из всех возможных, я медленно собрала вещи, запаковала костюм и поплелась прочь. Если честно, сил пугаться очередного Ному или задаваться лишними вопросами уже не осталось. Наш добрейший учитель выжал из нас сегодня все соки, так что теперь даже полчища злодеев не казались чем-то особенно страшным. Да и опыт общения с этой нечистью уже имелся. Почти что старый друг, если вдуматься. В общем, как уважающая себя будущая героиня и прилежная ученица, я всего лишь кивнула и поплелась в сторону метро. В гордом одиночестве. Потому что чертов Монома уполз за считанные секунды.       И какого же было мое удивление, когда, молчавший почти неделю в общем чате, Мидория прислал свою геопозицию. И не абы какую, а точку рядом с моим домом. Тот самый переулок, где я впервые застала брата за курением.       И по всей видимости из-за измотанности мой мозг продолжал находиться в прострации, поскольку ни разгоревшийся вдали пожар в центре города, ни геопозиция рядом с моим домом в сложившейся ситуации, ни испуганные люди, столпившиеся у входа в метро и мешавшие мне пройти, не испугали меня. Даже мысли неправильной не проскользнуло.       Ровно до того момента, пока мимо меня не пролетело тело взрослой женщины, отброшенное ударной волной от приземлившегося неподалеку нового Ному.       Невысокая, не особо красиво одетая. Я бы даже сказала, безвкусно. Но это уже, собственно говоря, и неважно. Какая разница, что ее кофточка была когда-то мерзкого поросячьего оттенка, если сейчас она вся пропитана темной, почти черной кровью, сочащейся из пробитого живота. Из зияющей раны, обрывки кожи вокруг которой были зазубрены и заворочены внутрь, вывалилась розоватая масса, отливающая синевой. Длинное, скользкое нечто, похожее на кишку, болталось сбоку, перемотанное тонкими нитями лопнувших сосудов. А из самого центра, пульсируя, выпирал осколок ребра, неестественно острый и белый на фоне багровой плоти. Несчастная. На что-то напоролось, пока летела.       Родители, срывающимися голосами крича что-то невнятное, заслоняют детей собой, пытаясь ладонями закрыть им глаза, чтобы уберечь, спрятать от этого кошмара. Какого-то подростка рвет прямо на асфальт, спазмы сгибают его пополам. Пожилой мужчина хрипло вздыхает и тяжело оседает на землю — его сознание не выдерживает зрелища. Паника, густая и липкая, заполняет собой всё пространство, вытесняя воздух, превращая его в тревожный гул.       Черные короткие волосы незнакомки, слипшиеся от крови, превратились в отвратительную массу, похожую на жвачку, безвкусно прилипшую к ее виску. Она тяжело, с хрипом дышала, и каждый вдох давался ей с видимым усилием. Черные короткие волосы…       Точно. У мамы была такая же прическа, когда она только с папой познакомилась. Такие же резко обрубленные концы. Помню она очень не хотела показывать мне эти фотографии.       Мама?       Как удар обухом по голове — знакомый образ самого родного человека резко вернул меня в реальность. Уставшие мышцы внезапно напряглись до дрожи, а рассеянные мысли с болезненной резкостью сжались в единый, тяжелый ком. Вдали прозвучал еще один взрыв, но его грохот почти растворился в оглушительной какофонии криков и плача.       Вид изуродованного тела женщины неприятно всколыхнул мой собственный желудок, вызывая рвотный позыв, который я с трудом подавила, закашлявшись. Надо бежать. Туда, где Изуку. В тот переулок. Вдруг и там Ному? Мой дом совсем рядом. Вдруг сейчас там лежит такое же тело, но на этот раз одетое с иголочки, высокое и с новым красным маникюром? Вдруг это будет мама?       Знаю лишь одно: мне нужно бежать. Срочно. Пока не стало слишком поздно.       Быстрый взгляд на метро. Нет. Там давка, толпа. Не пробьюсь. Машины тоже не вариант, все дороги в пробках. Значит, только своими силами. Если выложиться по полной, могу успеть минут за пятнадцать, если не быстрее. Одновременно благодарю и проклинаю в уме тот день, когда мама настояла на квартире ближе к центру.       Больше не думая о тех, кто вокруг, я неряшливо сбрасываю с плеча сумку, бросаю чемодан на землю, готовая сорваться с места… и застываю, будто вкопанная. Взгляд снова прилип к пострадавшей женщине: брошенной всеми, одинокой. Те, кого не тошнило от ее вида, просто пробегали мимо и закрывали глаза.       «Кто, если не я?»       Глубокий, дрожащий вдох. Быстро расстегиваю чемодан и почти срываю с себя уличную одежду, оставаясь на улице в одном белье. Мне плевать. Всем вокруг — тоже. Каждый цепляется за призрачный шанс спасти свою шкуру, сейчас не до условностей. Расстегиваю костюм, наспех втискиваюсь в него, благо, материал эластичный. Пусть нагрудник сидит криво, а шлем предательски болтается, я поправлю потом. Бросаю свои пожитки на землю, хватая лишь телефон, чтобы не потерять ту самую точку на карте.       Прорываюсь сквозь толпу, больно отпихивая растерянных людей металлом перчаток, со всех ног несусь к незнакомке. Она без сознания, ее конечности неестественно раскинуты по асфальту, словно у тряпичной куклы. Я не врач. Не знаю, можно ли делать искусственное дыхание, когда в животе зияет дыра, или как переносить человека, из которого буквально вытекает жизнь. Но времени на сомнения не было.       Подхватываю безвольное тело на руки, тут же пачкаясь в теплой, липкой крови, и выпускаю кости, цепляясь за карниз ближайшего здания. По пути наверняка попадется какая-нибудь больница, оставлю ее там.       Больно ударяюсь о стены и крыши, пытаясь удержать это хрупкое месиво в руках хоть в относительной целости. И удерживала не очень хорошо — то, что вывалилось из ее живота, болталось теперь еще сильнее, и уже не оставалось сомнений: это были кишки. Рвотный спазм сжигал горло, требуя остановиться, особенно когда эти скользкие, мясистые внутренности коснулись меня, пусть и через слой костюма. Но леденящий страх за своих близких и дикий адреналин, выжигающий все внутри, оказались сильнее.       Еле уцепившись взглядом за сомнительного вида больницу, я неудачно приземлилась рядом с ней. Двери были распахнуты настежь, принимая пострадавших, но толпа едва поцарапанных ипохондриков заняла всё пространство, не оставляя даже шанса бросить взгляд внутрь. Зато мой взгляд ухватился за нервно курящего и пьющего прямо на улице врача, стоящего поодаль. Наверняка представляет, сколько у него работы. Что ж, пусть будет чуточку больше.       Неаккуратно рухнув на неправильно согнутые ноги прямо рядом с ним, я с противным стоном протянула ему на дрожащих руках тело ещё дышащего мертвеца. Глубоко внутри я понимала: шансов спасти её почти нет. А ведь у неё есть муж — вон обручальное кольцо блестит на бледном пальце. Может, и дети есть. Возможно, мои ровесники. И работа наверняка была. Вряд ли интересная или высокооплачиваемая, но была. И её сегодня ждали дома.       А её сегодня дома не будет.       Дрожь в сердце отдаётся подкашивающимися ногами, а в горле встает горький ком. Сколько же таких несчастных умирает при каждом нападении? Сколько людей в одно мгновение лишается всего, что у них было? И сколько чёрных одеяний было испорчено слезами из-за прихоти кучки бесчувственных ублюдков?              Врач испуганно швыряет сигарету под ноги, а почти полную бутылку с янтарной жидкостью ставит на выступ окна. Молодой, наверное, стажёр. Растерянно забирает женщину из моих рук и смотрит на меня, ожидая команды. Знал бы он, что под моей маской спрятано такое же потерянное лицо.       — Какого хера ты встал?! Спасай её! — мой голос прозвучал истерично, сорвавшись на мерзкий визг.       Но этого хватило. Перепуганный парень рванул с места, дав мне шанс продолжить путь. Осталось не так уж много. Я успею.       Только разворачиваюсь, чтобы прыгнуть на очередную крышу, как краем глаза замечаю недопитый виски. В бутылке еще много осталось. Фирма хорошая, дорогая. У нас такая же дома когда то стояла, пылилась для особых случаев.       Глубокий, сбивчивый вздох. Дрожь в коленях. И, наверное, очень необдуманное решение: хватаю эту проклятую бутылку, срываю шлем и залпом осушаю ее до дна. И плевать, что пить плохо. Плевать, что мне по возрасту не положено. Мама же давала мне шампанского под бой курантов. И уж кто кто, а она за такое меня ругать точно не будет. А если она на моей стороне, значит, ничего не страшно.       Главное, чтобы она была цела.       Горло режет и жжет, жидкость рвется обратно, обжигая пищевод. И как по закону подлости, именно в этот момент перед глазами всплывает образ несчастной: распотрошенная, с вывалившимися кишками. Тошнота усиливается. С горечью проглатываю то ли рвоту, то ли поднявшийся обратно алкоголь, наспех закрепляю шлем и прицеливаюсь для прыжка, отлично зная, что через минуту другую все будет идти само собой.       

***

      С каждым прыжком, с каждым вздохом дыма, с каждым болезненным приземлением мысли становились все расплывчатее. Страх совсем ушел, оставив только расхлябанную уверенность. И это не могло не радовать. Говорят, алкоголь не меняет людей, а лишь выносит наружу всю правду. Выходит, я очень даже ничего. Было бы куда хуже, если бы решимость ушла, а страх остался.       Так странно: когда пытались убить меня, я бежала со всех ног от битвы, но когда появилась призрачная угроза моей семье, я без задней мысли сорвалась в путь. А ведь говорят, что себя нужно ценить больше всего и ставить на первое место только себя.       Какая это, все-таки, странная мысль.       Неудачный пролет мимо здания, громкое приземление на бетонную землю кубарем. Шаткий подъем, осмотр окрестностей. Вроде бы тут более менее тихо. Мой дом в пяти минутах ходьбы, вон я его вижу: персиковое здание со скошенной крышей с одной стороны. Как раз там и была моя комната с мансардными окнами. И мамина соседняя, с такими же окнами.       У нее было темно, только медленно мигало что то. Ах, мое зрение стало меня все чаще подводить. Наверное, она смотрит сериал или новости. Хотя вряд ли второе. Она предпочитала читать их в интернете по утрам: наливать себе горький черный кофе с маленькой прослойкой сливок в простую фарфоровую кружку, забираться на кухонный диван с ногами, кутаться в свою уютную кофту, купленную лет шесть назад в Италии, и пролистывать сводку новостей.       Наверняка она даже не знает, что сейчас происходит. Ну и хорошо, не будет переживать. Да и главное, что она дома. В безопасности.       Забегаю, пошатываясь из стороны в сторону, в переулок, который прислал Изуку. И никого не вижу. Сплошная пустошь, даже пакеты из мусорного бака убрали. А что если это все был розыгрыш? Или он случайно отправил свою геопозицию?       Страдальчески приложилась головой к близстоящей стене. И ровно в тот же момент ввысь взметнулся огненный взрыв. А мои губы расплылись в пьяной, коварной улыбке. С мамой все хорошо, а брат… Да вряд ли с братом что-то случилось. Он должен быть у друга в гостях сейчас, а это вообще в пригороде. Да и за него почему то я переживаю не так сильно, как за маму, хотя она гораздо сильнее и пробивнее него. Но этот подлец хитер и изворотлив до одури. Он может угодить в финансовые проблемы, ввязаться в словесную потасовку, даже получить административку, но чтобы подвергнуть себя физической расправе? Нет, это не про него. Он всегда найдет способ спастись.       По крайней мере, я на это надеюсь.       Взмываю в воздух на коленных костях на всю дозволенную мощь и вглядываюсь в место взрыва. Там сновали фигуры, скажем, четверо или пятеро. Ну как сновали, парочку из них неподвижно валялись. Но это явно были люди, а не Ному.       Да и плевать. Опьяневший мозг вообще разбираться не хотел. Опьяневший мозг почему то просто хотел подвигаться, подраться, выпустить пар. Расслабиться после недельного стресса и личностных переживаний.       Спрыгнула с высоты, по крышам приближаясь к месту событий. В переулке то и дело вспыхивало пламя, тут же сменяясь льдом. На Тодороки похоже. А впрочем, может, половинчивый и вправду был там. Может, тоже откликнулся на зов Мидории. Без разницы. Мне даже все равно, с кем он сражается. Хотелось просто начистить шею тому, кто решил, что может начать творить беспредел именно в этом районе и довести меня до седых волос.       Надо же, а я когда не боюсь, такие крутые речи толкаю. Надо вот запомнить это состояние, а то каждый раз спиртное глотать, печень угроблю.       С неописуемо громким кряхтением спрыгнула, а может быть, просто упала с крыши, прямиком в самую гущу бойни. В полете мельком заметила фигуру, против которой была направлена причуда, как я правильно и подумала, Тодороки, и мой мозг быстро сложил два плюс два. Так вот это вот злодей?       Не успел мой мозг о чем то толком подумать, как мое несущееся вниз тело, неряшливо, но с широким замахом, занесло ногу, вернув ее в привычное положение ровно в момент столкновения с неизвестным мужчиной. Удар пришелся по челюсти с неприличной силой, усугубленной металлом костюма. Не ожидавший такого злодей отскочил в сторону, на секунду одарив меня потерянным взглядом, прежде чем вернуться в боевую стойку.       — Ты?.. — тяжело дышащий одноклассник пытался сохранить строгий тон. — Терука? —       — Давно не виделись. — моя стойка была неустойчивой, как у буйного пьяницы, кем я, впрочем, почти и была. Не отрывая взгляда от омерзительно длинного языка безносого мужчины, махнула в его сторону рукой. — Это че… че с ними? — заплетающийся язык сопротивлялся произнесению имен одноклассников, но, насколько я понимала, это именно Изуку и Иида лежали на земле.       — Они парализованы. — короткий ответ мало что прояснил, но, честно говоря, вопрос был задан чисто для галочки. — Это Убийца Героев. —       Так это вот так выглядит этот ублюдок? Сомнительное зрелище.       — Еще одно подобие героя. — существо в обтяжке человеческой кожи недовольно оскалилось, настораживая свои мечи.       — Завали. — пьяный разум тянул гласные. — Ты что, выходит, тот самый уебок, который людей убивает? Типа вот ты?! — голос приобрел нотки искреннего возмущения, а алкогольное опьянение выкрутило мою любовь к сквернословию на все двести процентов. — Чтоб ты знал, так к слову, всем похуй, что ты там вообще думаешь. — я размахивала руками на манер реперов, все еще раскачиваясь на ногах. Наверное со стороны ситуация выглядела странной, на грани комичности, несмотря на страшное событие. — Ты, тварь этакая, забрел не на ту улицу, ты забрел на мою улицу. Я из-за тебя пролетела кучу кварталов с живыми кишками в руках! — пальцы вырисовывали жесты, напоминающие то ли итальянских мафиози, то ли простых гопников. Да и говор был соответствующий. — Можешь махать своими ебаными зубочистками сколько хочешь, но я запихну их тебе в жопу так глубоко, что они выйдут через глотку и отрежут твой длинный язык к херам собачим. — размытый взгляд едва фиксировал его на одном месте.       И именно поэтому, когда по моему нагруднику прозвенел удар его проклятого ножа, я лишь удивлённо заморгала. Надо же, телепортировался! Тело рефлекторно отпрыгнуло в сторону, сразу же замахиваясь для ответного удара ногой. Но удар был заблокирован катаной, которая звонко стукнулась о металлические обручи на моих икрах. М-да, наверное моя матерная речь была излишне пафосной. Что-то мне кажется, что мой шанс получить кинжал в заднем проходе куда выше, чем его.       В нетрезвой голове время тянется иначе, и я не особо поняла, как долго мы играли в эту игру «замах и блокировка» — может, секунд пять, а может, все пятнадцать. Но закончилась она, когда в сторону преступника полетели ледяные осколки, заставившие его резко отпрыгнуть назад, а затем развернуться к Шото.       — Не дай ему себя порезать! — парень выпустил поток огня в сторону злодея. — Если он лизнёт твою кровь, тебя парализует. — Он тяжело дышал, пытаясь отбиваться, но получалось не очень.       — Че? — я, сгорбившись, уставилась на неподвижных одноклассников. — Он что, правда вас облизал? — затем развернулась к атакующему Тодороки мужчине. — Вот так воистину шаловливый язычок. — С этими словами ринулась в его сторону, выпуская фаланговые кости и целясь ему в плечо.       Но увы и ах, извращенное создание слишком быстро увернулось, и я впечаталась костями в асфальт, застревая в нём на считанные секунды. Этого времени ему хватило, чтобы знатно полоснуть меня по животу. Так глубоко, что, возможно, даже шрам останется. Но если честно, больно было не особо. Наверное, спирт притупил всё.       — Теру! — в вечно холодном голосе Тодороки проскользнул испуг.       — Ах ты тварь! — Со всей силы дёрнув рукой, чтобы вырвать кости из земли и втянуть их обратно, я развернулась к нему и за секунду до того, как он смог бы слизать мою кровь, ударила своей головой со всей дури по его лбу.       На секунду замешкавшийся мужчина ослабил хватку, позволив мне выбить его оружие. Однако тут же я получила пинок в солнечное сплетение, от которого перехватило дыхание. Силы были неравны с самого начала. Передо мной стоял не просто злодей, не рядовой преступник, даже не обычный убийца. Но и не первородное зло. В нём не чувствовалось глупой, бессмысленной ненависти. Это было нечто совершенно иного уровня. Кто-то, кто убивает не из холодного расчёта и не из человеческого гнева. Кто-то, кто убивает ради своих идеалов. А люди способны на самые ужасающие вещи ради идеалов, если верят в них безраздельно.       В расклеивающемся сознании всплывали обрывки новостных заголовков, сообщавших об очередном убитом герое. Мелькали снимки проворных журналистов, успевших запечатлеть его силуэт вдали. От этих мыслей становилось холодно.       Мы ведь все ходим по одной земле.       — Жалкое зрелище, — прошипел он. Одноклассник, бросившийся ко мне на помощь, был резко отброшен в сторону. На моём горле сомкнулась крупная ладонь с длинными пальцами, а глаза человека передо мной гневно расширились, лопая капилляры. Ладони отчаянно пытались освободить шею, но это было похоже на декоративное сопротивление — мужчина без усилий продолжал перекрывать кислород. — Такие, как вы, хуже раковой опухоли. — Пальцы сжались ещё сильнее. — Глупые, невежественные люди, сеющие настоящий хаос, позорящие имя героя. Хвастливые идиоты, возомнившие себя чем-то большим, чем просто хабалистой грязью. — будто кто-то нажал курок и задел в нём что-то глубинное.       — Бе-бе-бе... — Воздух почти не проходил в лёгкие, и голос звучал хрипло, рвано. — Знаешь, а у меня наследственная предрасположенность к раку. Ты, что же выходит, экстрасенс? — Хриплый смешок поскрёб горло. Почему-то размягшённый разум счёл этот факт сейчас невероятно забавным. — Может, я грязь. Может, я неспособная пошлая дрянь. А может, я вообще ничтожный человек… — Хрипы проходили через трахею жёстко, грубо, неприятно. — Всё это возможно. Но зато… — Всё в голове закрутилось в огромный ураган. И спирт, и переживания за семью, и тревога за одноклассников, и неловкость от слов Босатки, и ещё куча неразрешённых проблем. — Зато меня где-то ждут. Меня ждут дома, меня ждут в школе. А тебя, наверное, нигде не ждут. Мои ничтожные вульгарные идеалы когда-то будут дарить людям надежду. А твои «высокие» идеалы лишь сеют раздор и уничтожение. И тебя они когда-нибудь тоже уничтожат. — Уверенность в ироничном исходе чужой жизни почему-то развеселила меня, заставляя глухо и безумно кашлять вместо смеха.       — Меня уничтожит тот, кому я позволю. — моя тирада была встречена с удивительной лёгкостью. Словно он её даже не заметил. Будто привык к таким словам. А может, он и сам всё о себе знает, просто любит толкать бессмысленные речи. — Но в одном ты права, девчонка. Мои идеалы в какой-то степени занимаются уничтожением. — Свободная рука преступника крепче сжала вторую катану, занося её за спину, готовясь в следующее мгновение пронзить меня насквозь.       — Мне тебя даже чуть-чуть жаль. — мой собственный голос прозвучал так тихо, что мозг не успел осознать, что это я говорю. — Всегда было жаль людей, у которых нет будущего. — А ещё разум не понимал, что через секунду человеком без будущего стану я.       И всё-таки я могу понять алкоголиков. Под действием крепких напитков в этом мире, кажется, нет ничего невозможного или пугающего.       Занесенная рука, блеск металла, резкое движение.       Мое непослушное тело было перехвачено из одних рук в другие. Но на этот раз — знакомые, надежные. Иида, вырвавшийся из-под действия паралича, на всей скорости выхватил меня и уберег от смерти, одновременно отбросив убийцу подальше.       — Ты цела? — тяжело дышащий парень крепко держал меня, не опуская на землю то ли рефлекторно, то ли от страха.       — Вроде да. — Я аккуратно свалилась, бросая на него взгляд боковым зрением, все еще не понимая до конца, что секунду назад была на пороге смерти. — Спасибо. — Покачиваясь на ногах, я похлопала его по плечу; лязг металла наших костюмов неприятно скребнул по ушам. — Ты сам то как? —       — Я… — он замешкался.       — Патологии… — Поднимавшийся из-под груды обломков враг загорелся новой волной идеологических оскорблений. — Отрава этого мира, порочные идиоты… —       — Звучит как слова фанатика. — Оправлявшийся от удара Шото прохромал к нам. — Не слушай его, он безумен. — заметив напрягшегося Ииду, он поспешил, к удивлению, поддержать его словами.       — Нет, он прав… — Кулаки парня сжались. — Я не могу называться героем. Но и отступить не могу. Ведь если я отступлю, то Ингениум умрет. — Грубоватый, но надежный голос старосты завораживал мой опьяненный разум, пусть тот и ничего не понимал в его речи. Но в нем что-то бурлило. Какая-то волшебная смесь гнева, воодушевления и страха. Жгучая бомба из несовместимого.       — От судьбы не убежишь. — С рыком убийца бросился в нашу сторону, но тут же получил заряд огня.       — Теру, помоги Мидории. — Староста отчеканил команду, принимая на себя роль лидера.       Кивая, я побежала в ту сторону, где, как мне казалось, лежало тело нашего товарища.       — Мидория, ты тут живой? — не успев затормозить, я неприятно врезалась боком в стену. — Черт. —       Парень не особо обратил на меня внимания, пытаясь подняться, несмотря на не до конца спавший паралич тела.       — Как же тебе помочь? — тихо и отчаянно пробормотала я.       Сзади раздался крик. Обернувшись, я увидела, как Иида с пробитой насквозь рукой лежит на земле, пытаясь зубами вырвать кинжал. Прошла секунда и позади раздался странный звук. Еще один поворот головы — зеленоволосого уже нет на месте.       И в который раз за этот вечер позади грянул взрыв. Опьянение достигло пика, и, обернувшись, я словно наблюдала за самым красивым спектаклем в жизни. Взрыв, вспышка, удар, бег по стенам, слаженная работа. Парни действовали так, будто давно были профессиональной командой. Красиво, уверенно. Вдохновляюще.       Резкий удар Изуку по преступнику оказался недостаточно сильным, чтобы вырубить его, и тогда, чтобы отвлечь нападавших на него учеников, злодей замахнулся кинжалом в сторону раненого героя, которого я до этого момента даже не замечала. Молодой мужчина в костюме, напоминающем наряд индейца. В сознании, но ослабленный.       Кинжал вырвался из рук убийцы стремительно и безжалостно, но, к несчастью для него самого, незаметно. По крайней мере, для тех, кто сейчас находился с ним в прямой конфронтации.       Алкоголь не обманывает. Алкоголь выводит правду на поверхность.       Тело, не обремененное разумом, само бросилось в сторону старшего по званию. Не было ни крика, ни зова, ни даже мысли о себе. Ноги, ватные и бесчувственные, сами перебирали метр за метром, а кулаки сами прицелились, выпуская кости, которые через мгновение притянули меня к беззащитному человеку. Он лишь успел бросить на меня недоуменный взгляд, когда вместо его шеи острое лезвие вонзилось мне в верхнюю часть бедра, прорезая слой костюма, кожи, разрывая мышцы и впиваясь в кость. Насквозь не прошло — кости слишком крепки для обычной железяки.       — Хватит, уходите! — раненый герой с жалостью посмотрел на мою подкосившуюся ногу. — Он пришел не за вами, вы погубите себя, если продолжите! — Его истеричная тирада была прервана моей рукой, которая не особо аккуратно заткнула ему рот.       — Слышь, чудо в перьях. — я пригнулась к нему, медленно вытаскивая нож из ноги и недовольно выдыхая. Наверное, без виски было бы еще больнее. — Эти ребята… — я кивнула в сторону сражающихся одноклассников, — Эти точно справятся. А вот из-за того, что кто-то следует твоему совету и бежит при первой опасности, эта тварь и начала убивать. — я махнула рукой куда-то назад.       И тут меня будто молнией ударило. Тот, кто убегает — не герой. Простая истина, лежащая на поверхности, ничем не прикрытая, вдруг резко врезалась в сознание. Не каждый беглец — плохой человек. Не каждый боец — хороший. Но тот, кто сдается — точно не спаситель. Вот о чем говорил Босатка.       Я еще раз оглядела человека перед собой. И теперь передо мной был не просто живой мужчина, а мое возможное будущее. Будущее, в котором я так и осталась на одном месте, никогда не начиная борьбу со своими страхами, никогда не сдвигаясь с мертвой точки, продолжая выбирать самый экологичный путь. Будущее, в котором я — почти никому не известная, слабая и отчасти жалкая героиня. Может, как человек я и неплоха, но как герой — неудачна.       Я вижу возможное будущее, и оно не совсем светлое.       Испуганно отшатнулась от него. Я не хочу становиться им. Это же до ужаса тоскливая картина.       Отчаянно обернулась назад, глядя на сражающихся одноклассников, которые выбрали путь сопротивления. Мидория ломает себе конечности, чтобы стать номером один. Тодороки борется с собой, чтобы разрешить глубокие внутренние противоречия. Иида рискует жизнью ради семьи. По-настоящему, у них у всех разные цели. Каждый из них мог пойти другой дорогой — легкой и безопасной. Но если бы они выбрали ее, оказались бы они в той точке, где находятся сейчас? Если бы они не ломали себя, смогли бы они сейчас защитить этого человека или лежали бы рядом с ним?       Звук битвы на секунду застыл тихим эхом где-то внутри.       Нет. Нет, я не хочу быть этим раненым героем. Не хочу смотреть на такое отражение в будущем. Лучше уж я переломаю себе все кости, но не сбегу.       Несмотря на ноющую боль в бедре, бросилась в самую гущу событий. Не знаю, есть ли у них какой-то план, не знаю, мешаю ли я им сейчас, но действовать — лучше, чем просто стоять и смотреть.       От удара Ииды злодей отлетел в стену, после чего получил зарядом льда прямо в лицо. Но даже после этого он оставался в сознании. Попытавшись увернуться от очередной атаки Ииды, он сделал резкий переворот и тут же вскочил на ноги. У него получилось — староста пролетел мимо, лишь нанеся урон себе. Оружие Убийцы Героев валялось поодаль, и он бросился к нему, но не успел. Мои кости впились ему в плечо, ломая его собственные.       Он замешкался от боли, и именно это дало Мидории шанс нанести решающий удар по макушке. Злодей рухнул без сил, без чувств, без своих безумных идеалов.       — Похоже, он без сознания… — подытожил Изуку, звуча озадаченно, но спокойно.       — Нужно связать его и доставить в отделение. — так же привычно холодно ответил Шото. Словно для него это был обычный пятничный вечер.       Я дышала тяжело. От усталости, от одышки, вызванной нагрузкой на сердце из-за алкоголя, от удивления собственными решениями. Я бросила взгляд на сидящего на земле Ииду. Да, он тоже не был спокоен. Радовало, что здесь есть ещё кто-то такой же, как я. Слегка потерянный и напуганный подросток.       — Ты молодец. — Я устало плюхнулась на землю рядом с ним. — Правда, ты крутой. — Изможденно рассмеявшись, стянула шлем. — Так быстро сообразил, что делать, командовать начал… — Повернула к нему голову. — Я бы так не смогла. — На лице расплылась глупая пьяная ухмылка. — И вы, ребята, тоже крутые. — Шлем выскользнул из рук и откатился в сторону. — Я хотела бы быть как вы. — Улыбка стала еще бестолковее.       — О чем ты? — Иида удивленно посмотрел на меня, будто выходя из транса. — Ты ведь сражалась вместе с нами. —       — А? Ну да, если бы ты его не остановила, я бы не смог вырубить его. — Изуку неловко почесал затылок, неуверенно улыбаясь. — А то, как ты его послала! — Он помахал указательным пальцем, явно впечатленный.       — Да, кстати, мне понравилась фраза про то, что он сам себя уничтожит. Было довольно эффектно. — Шото кивнул, поддерживая товарища.       — Я… — На глаза почему-то навернулись слезы. Такие глупые, такие неожиданные, такие пьяные и откровенные. А вместе с ними накатил смех - тихий и теплый.       И вправду, в моменты, когда сам в себе путаешься, слова других людей приобретают особую ценность.       — Ты чего? — Изуку испугался. — Нога сильно болит? — Его искреннее желание помочь разлилось теплом где-то внутри, отчего я снова тихо рассмеялась, вытирая слезы рукой.       — Теру, ты… — Сидящий рядом Иида обернулся ко мне, вновь становясь лидером, старостой, а не просто подростком. — Все хорошо? — Он схватил меня за плечи, взволнованно глядя в глаза.       — Все просто отлично. — Слезы не останавливались, а улыбка становилась все глупее. — Правда. — Я тоже ухватилась за его плечи, склонив голову набок, наконец полностью расслабившись. А потом обняла старосту что есть мочи, душа его в этом объятии.       Я очень любвеобильный человек. И я правда люблю и ценю многих людей. Даже если их лица становятся привычными, а действия — обыденностью, даже если я иногда забываю, как много они для меня значат, я обязательно вспоминаю об этом. Будь то друг, родственник или простой знакомый. Где-то внутри я храню тепло ко всем, кто добр ко мне.       — С тобой точно все нормально? — Староста на мгновение замер, не понимая такой резкой перемены, но тоже аккуратно обнял меня - неловко, наверняка смущаясь, но очень уважительно. И очень крепко. Наверное, ему и самому сейчас нужно было кого-то обнять.       Я лишь рассмеялась.       — Почему ты так глупо смеешься? — раздался голос Шото. Не злой, не оскорбительный, а с искренним любопытством.       — Тодороки, неприлично такое спрашивать! — Мидория тут же замахал руками, весь скукожившись от смущения, вероятно, решив, что одноклассник имел в виду что-то обидное. Но мне почувствовалось, что это был просто вопрос человека, не слишком сильного в социальных тонкостях.       — Потому что я очень рада… — все еще тихо и хрипло посмеиваясь, я оторвалась от старосты и поднялась на ноги. Правое бедро неприятно кольнуло. — Рада, что вы считаете, что я на одном уровне с вами. — я обняла стоящих одноклассников за плечи, слегка наваливаясь на них. На Тодороки чуть сильнее - у Мидории всё-таки ноги повреждены побольше моего.       Наверное, для людей, которые до сих пор обращались друг к другу по фамилиям, такое внезапное проявление теплоты было непривычно и удивительно. Что и говорить — эти трое не самые сильные в социальном плане герои. Наверное, будь тут Мина или, скажем, Аояма, они отреагировали бы куда ярче.       — От тебя пахнет алкоголем. — удивлённо заметил сын Старателя, придерживая меня за руку.       — Алкоголем? — позади раздался возмущённый возглас старосты, который тут же поднялся на ноги и буквально оторвал меня от остальных. — Ну-ка, дыхни. — он строго наклонился ко мне.       — Нет, — я лениво уперлась ему рукой в лицо. — Это как-то неприлично. — рассмеялась я - пьяно, развязно, совершенно явно выдавая правоту его умозаключений.       — Химекава! Ты же несовершеннолетняя! — он быстро метнулся взглядом в сторону профессионального героя, который начинал отходить от паралича, и продолжил уже тише: — Если узнают, что ты пила, тебе могут сделать выговор! А твои родители? Что они скажут? —       — Ой, да ладно тебе, Иида, — я дружески стукнула его по неповреждённому плечу. — Ты сам что, никогда? Не пил там по праздникам хотя бы? — я продолжала глупо улыбаться. — Да и вообще, с юридической точки зрения запрещена продажа алкоголя несовершеннолетним, а не распитие. Я так то дочь юриста, свои права отлично знаю, — весело помахала пальцем перед его лицом, на самом деле ни черта не уверенная в своих словах. — А мама злиться не будет. Максимум посмеётся. Хотя если поймают и штраф выпишут… — в голове быстро выстроился сценарий, как мне придётся отдраить всю квартиру в качестве наказания. А квартира-то немаленькая…       — А папа? — в разговор снова вклинился Шото. Ах да, отцы. Для него это болезненная тема.       — А папы у меня нет. — моя улыбка оставалась такой же глупой, но теперь в ней появились нотки неловкости. Я не скрываю, что папа умер, но и говорить об этом всем подряд как-то странно. Не подойдёшь же во время обычного разговора и не выложишь это просто так. Если случай выдавался, то я говорила. Парочка ребят из класса знает, может, они уже кому-то передали. Я не особо переживаю из-за этого - ничего такого в этом нет.       Но это всегда так неловко. Люди неизменно теряются в такие моменты, никто никогда не знает, что сказать. И вот снова — растерянные взгляды, потерявшие нить разговора. Они не знают, как отреагировать, чтобы не показаться равнодушными или ненароком не обидеть. В такие минуты важно просто показать им, что ты уже смирилась с этим и не относишься к случившемуся как к трагедии.       — Чёрт, если мы отнесём его в отделение, там точно поймут, что со мной что-то не так! — Я с отчаянием схватилась за волосы, переводя тему разговора. — Что же делать, я не хочу, чтобы маму штрафовали, а Айзава потом читал мне лекцию. Вы вообще слышали, как он порой гундосит? — я замотала головой в их стороны.       — Так, соберись! Всё успеет выветриться! — Иида, успевший переменится во взгляде, встряхнул меня за плечи. — Наверное. — Он и сам не был уверен в своих словах, но меня тронуло, что вместо нотаций он просто попытался поддержать. Хотя, вероятно, сейчас ему и не до этого. — Ты и Мидория, свяжите Убийцу Героев. Тодороки, помоги герою подняться. —       — Ну ладно. — Я просто пожала плечами слегка хмыкнув, поднимая с земли свой шлем и осматривая его. Действительно прочный - почти не поцарапался. Снова надела его на голову. — Если что, скажу, что в агентстве Босатки странные добавки в кофе. — бросила шутку я в спину удаляющемуся старосте.

      Повернула голову в сторону обмякшего преступника. Фанатик. Больной на голову фанатик с радикальными, жестокими убеждениями, лишившими жизни многих людей. Каждого можно понять, на мир можно посмотреть с точки зрения любого, но прощения заслуживают далеко не все. Я понимаю… понимаю, откуда у него в голове взялась мысль о фальшивом геройстве.       Но убивать тех, с кем ты просто не согласен? Звучит как ужасная, безумная идея тиранического ума.       Интересно, по ночам, когда он засыпал, приходили ли ему в голову мысли о том, что у тех, чьи сердца он остановил, были семьи: родители, дети, братья и сестры? Что, наверное, кто-то из них плакал, узнав, что родного человека больше нет в живых? Интересно, думал ли он об этом когда-нибудь? Если да, то не становилось ли ему жаль?       Мне становилось. Когда я задумываюсь о том, что у жертвы моей неопытности могла быть семья, пусть и неидеальная, пусть и далекая от законопослушания, мне становится стыдно. Стыдно именно перед теми людьми, чью частичку любви я забрала. А перед теми, чью жизнь я унесла… мне почему-то всё еще не стыдно.