Часть 1

      Тьма окутала мир будущего, щупальцами проникая в каждый земской уголок. Тучные облака протянулись извилистой лентой вдоль неба, разряжаясь белыми, фиолетовыми, тёмно-синими всполохами. Прежняя зелень и процветание сгинули, оставляя за собой лишь копоть и одни воспоминания. У находился на открытом балконе квартиры, некогда принадлежавшей какому-то Максиму Лаврову, всматриваясь в зеленоватую дымку. Мог разглядеть даже мелкие частицы пыли, парящие в загрязнённом воздухе — они были везде, забивались в нос и глотку, но Весельчак уже привык за сто лет. Сидел на блоке цемента, пяткой бил по полу и прослеживал линии кривых проводов, цеплявшихся за разные здания. Красные лампы всё чаще мелькали на потрескавшихся стенах, жёлтый свет тускнел, и казалось, что все многоэтажки пустынны — в них будто бы не было ни единой жизни, а планета стала походить на типичное кино с Зомби, где за первым же поворотом тебя будет ждать толпа мертвецов. Только в этом мире всё иначе — пираты отловят и приведут прямо к Глоту, а, возможно, и заморачиваться не будут, разрезая пополам на улице. Бледно-зелёное свечение разбавляло картину мрака, но мелкие дождевые капли неспешно начали оставлять следы на парапете, кожаной куртке, лице, напоминая, что в этом новом мире никогда больше не будет светить солнце.       У услышал шаги и дёрнулся, тут же хватаясь за ножи. Он привык находиться в одиночестве, оттого реакция, отточенная десятками лет, не могла уйти бесследно. Однако, завидев зелёное платье, Весельчак убрал орудие, возвращаясь к прежнему делу. Здесь, смотря вдаль и думая о том, какой никчёмной может быть жизнь и как долго порой тянется время, он чувствовал себя спокойнее. Редкие мгновения приносили ему столь блаженное чувство. Поэтому перед очередным боем У решил побыть здесь всего десять минут.       Ощутил, как дунул едва заметный ветер — это она рядом села, устремляя взор в ту же самую зеленоватую дымку. До носа дотянулся аромат лесных ягод, и губы Весельчака едва приподнялись.       — Совсем как тогда, — вспомнил этот же аромат, которым от неё веяло в той самой школе, до того как кучерявый мальчишка смог использовать космион и перенести ораву детишек в будущее. Однако Селезнёва за жалкое мгновение успела оставить после себя след — половину руки срезала мечом, и каждый бренный день, когда У прикреплял протез, он вспоминал её.       — На этот раз не пытаешься меня убить, — повернула голову, рассматривая мужской профиль. Что-то изменилось в нём — не черты лица, не направление волос и отсутствие аксессуарной атрибутики. Печать веселья, некогда бывшая на нём, сменилась чужеродным спокойствием, непривычным шуту.       У посмотрел на неё в ответ, и в синеве его радужек Селезнёва разглядела лишь пустоту, скрывающуюся за натянутой улыбкой.       — Да и ты не хочешь отрубить мне руку, — показал взору протез, и Киру внутри кольнуло. Механические пальцы согнулись и поочерёдно разжались, и ей казалось, что в холодной ладони находится её сердце, болезненно бьющееся, обливающееся кровью. — Конечно, у меня есть ещё одна, но, знаешь, — Весельчак дёрнул бровью и цокнул, — без рук я буду уже не таким красивым. Вот проснёшься со мной в постели, протезы убегут и что? Я даже не смогу приготовить эту, твою… Ну, которую ты любишь… — возвел глаза к небу, прищурился, вспоминая, а Кира уже перестала сдерживать улыбку. Весельчак щёлкнул правой рукой, — траву, там виды её разные есть.       — Это называется салат, У, — откинула голову, и даже почти чёрные облака не казались ей такими уж мрачными.       Весельчак чуть наклонился к Кире, а голос его приобрел тихий, почти интимный характер.       — Значит ты не против проснуться в моей постели, — даже не спросил, а констатировал как факт. Растянул губы, сверкая клыками, и в его зрачках вновь блеснули искры.       Селезнёва в ответ склонилась, и её пристальный взгляд пробудил внутри души У давно забытые эмоции. Ему нравилось вести с ней бой: на мечах, клинках, проводах, словах. Соскучился по этому ощущению за все годы, оттого непривычно сейчас видеть её так непозволительно близко, чувствовать всё тот же аромат из прошлого и всматриваться в неё, как в произведение искусства, отмечая каждую мелкую родинку, едва заметные шрамы, трещины на губах, ведь она постоянно их закусывает, идеальную кожу, которую не успели тронуть морщины. На пиратском корабле Селезнёва была бы самым завидным трофеем, но, даже окажись Кира на палубе среди тысяч точивших на неё лезвия грешников, не стала бы стоять в стороне, а побежала бы в самую пучину, рассекая головы, и зная, что за её спиной всегда будет Он, защищая и спасая.       — Побереги свою руку, дорогой. — Её ухмылка и блеснувший в браслетах металл заставили У рассмеяться. Искренне, неподдельно, так, как он не делал уже долгое время. А Кира почувствовала себя хоть на капельку лучше, чем было до, потому что его смех, странный, но отчего-то завораживающий ей нравился.       — Вижу, что скучала, — подмигнул, вновь обращая взор на бесформенные выступы многоэтажек, в которых едва мигал свет ламп. — Для тебя всего лишь час прошёл с нашей разлуки, а для меня — сто лет. — На последних словах взмахнул руками, придавая абстракции некую материальность. Словно на левой ладони хранилось прошлое — такое далёкое воспоминание, которое снится по ночам и заставляет вскакивать с застывшим в горле криком и каплями пота на лбу, а на правой — суровое настоящее с застывшей жизнью, чёрной работой и тьмой.       Кира разместила руки на краю бетона, вжимая в него пальцы. Весельчак быстро переменил настроение, и она уловила эту смену, понимая, что за столетие единственным собеседником У был летающий, заедающий робот с потрескавшимся экраном, а о контакте с живыми людьми он давно позабыл.       — Как прошёл этот век? — с губ слетел вопрос, растворяясь среди тиши и утопая в бесконечных коридорах зданий.       Весельчак бровью дёрнул, смотря вниз — туда, где когда-то были магазины, а теперь на их месте лишь перекошенные вывески, выбитые окна, погнутые турникеты. От земли веет смрадом, заброшенностью, и резко настигает чувство непонимания, как мир докатился до этого — до звонкой пустоты, когда уже ничего не радует, а везде играет похоронный марш и смертники танцуют на костях усопших, радуясь, что именно пиратский флот захватил планету, и точно зная, что многочисленный легион Глота проникнет в другие Галактики, порабощая и убивая жизнь.       — Лучше не бывает. Всегда мечтал так пожить, прям чувствую силу, которой напитался, — рассмеялся, но потом, подумав, честно признался, не следя за языком. — На деле, херово. — Вздохнул, собираясь с мыслями, которых до этой встречи было подобно рою робопчёл, а теперь звенящая тишина засела в голове. — Когда Глот принял сигнал, ему открылся доступ к тому, о чём мы с ним мечтали, — запасу космиона, которого хватило бы до конца тысячелетий, богатству, но только мы с ним были уже по разные стороны, — горько усмехнулся, вспоминая, как бежал от тех, с кем когда-то рассекал Вселенские просторы; уклонялся от пуль, свищущих в воздухе, и прятался в канавах, подобно крысе, пока мир разрушался. — Каждый день на Землю прилетало всё больше его приспешников. Я ж только тогда понял, что оказался одной из марионеток, как ты и говорила, — мельком посмотрел на Киру. На её щеку попал свет красного фонаря, и в зрачках её будто бы вспыхнул маленький огонёк, который тут же погас, стоило продолжить рассказ и отвернуться. — Скитался, прятался в этих самых магазинах, жрал какую-то еду из пачек и дёргался, как только слышал шаги. Капитан Альянса стал забитой шавкой, — У рассмеялся, но теперь в этом скрывалась горечь, жгучая злость и обида на Глота, предавшего, несмотря на данное обещание. Он также резко замолк, как и начал. — Не помню сколько лет у меня не было постоянного жилья. Так, ходил, собирал, прикидывался мёртвым, когда «Новый патруль» отлавливал живых для работы на заводах, а потом наткнулся на свалке на вашего робота, которого разрубил, — облизнул губы, и перед взором его предстала картинка, когда средь обломков он завидел слишком неподходящее для начала двадцать первого века устройство, так ещё с точёной линией вдоль монитора. Выволок из-под груды мусора Вертера и потащил до временного пристанища. — Я восстановил его, правда, теперь он с пиратскими замашками, но лучше, чем ничего. Вертер был моими глазами там, куда не удавалось попасть, штуковиной, которая знает слишком много, и даже неплохим собеседником. Молчал только часто на первых стадиях — тяжело было заделать ему голос, потому что каналы порвал, — пожал плечами, где-то даже сожалея, что не оставил Вертера тогда целым. Хотя потом сразу же нахмурил брови, понимая, что иначе поступить не мог — слишком бесящий робот выпал на пиратскую долю. — Не помню, когда именно мы нашли эту квартиру, но с выходом нового постановления Глота жизнь круто изменилась — теперь каждому наносились на запястья коды, — У провёл вдоль вен, примеривая, как на нём бы смотрелись чёрные полосы. Вышло бы неплохо, не будь он одним из самых разыскиваемых беглецов. — Роботы читали их каждый вечер и улетали до следующего. Вертер квартирку-то отыскал, так ещё представляешь, руки в холодильнике были, — Весельчака пробрал смех от того, с какой иронией к нему отнеслась Вселенная, — точно все левые. Мне-то штрихкод был нужен для проживания здесь, а он прям так хорошо появился, на каждый день недели. Роботы Глота не смогли достать меня, потому что с технической точки была метка, а вот каким способом — уже неважно. Представь, во мне семь личностей, а восьмая рядом с тобой так и бьётся наружу, — растянул губы, игнорируя блеск глаз напротив. Затвердевшее сердце внутри У дало трещину. — Я знал, что вы появитесь, знал когда именно, в каком месте, в какую минуту, — последние слова отдавались шёпотом, взгляд был направлен точно на Селезнёву, в упор, — и каждый день у меня был отсчёт. Я придумывал планы, зачёркивал их по сто раз, чтобы в конце сделать тот, который поможет вернуть наше прошлое. Да, неидеальный, но какой есть. Даже над визуалом заморочился — эффектно было, да?       Он улыбался, а Кира, наоборот, слёзы пыталась сдержать. Её всю словно полоснули несколько раз по телу, прорывая ткани и мышцы. Осознавала, что человек напротив жил век в кошмаре, скитался по недалёким просторам, опасаясь за свою жизнь и не смея ни единой минуты посвятить отдыху и спокойному сну — это было роскошью, которую У не мог себе позволить. Единственное, на что решилась Селезнёва — придвинуться к нему и крепко обнять, утыкаясь подбородком в плечо. Весельчак замер, поистине не понимая, что происходит. Его руки лежали на коленях, в то время как женские ладони едва поглаживали спину и сцеплялись в замок.       — Я теперь рядом. Мы победим Глота и вернём наш мир. — Проговорила на ухо, закрывая глаза.       И лишь спустя несколько мгновений У обнял её в ответ, сначала несмело, от непривычки, обвивая талию, а затем рывком придвигая к себе. Крепко прижал, утыкаясь носом в изгиб её шеи, чувствуя, как дрогнула под его ладонями Кира. Вдыхал её запах, не веря, что она — живая, перед ним, не галлюцинация и не сон, который в скором времени оборвётся. Ощутил, как тонкие пальцы дотронулись до загривка и мимолётно провели вдоль ёжика волос. Когда мир находится на грани полного вымирания, Весельчаку хотелось быть на этом балконе рядом с Селезнёвой, понимать, что по другую сторону их будет ждать орава подростков, для которых он мог бы стать хорошим учителем — если, конечно, никто не взорвётся, пока будет создавать самодельные гранаты. Но им отведено слишком мало времени — всего на десять минут он вышел посидеть на бетоне, всматриваясь в последний раз — он был уверен, что больше сюда не вернётся — в зеленоватое свечение, красные фонарики и перекошенные здания. И последние мгновения пребывания в этой квартире скрасила своим приходом Селезнёва. Правда, до этого чуть не убила, но это не суть. Главное то, что она сидит рядом с ним, дышит в унисон и слушает каждое слово, говоря ему то, что так отчаянно желал услышать.       — Раз у нас осталось мало времени, — Весельчак, отстранившись, но не убрав при этом рук, улыбнулся, — и раз у меня было его слишком много, нужно сказать правду, которую тебе больше никто не скажет. Ты по мне безумно скучала все годы, — Кира приоткрыла рот в возмущении, но У мигом приложил указательный палец правой руки к её губам, призывая молчать. — Не пытайся отрицать этого: насквозь вижу… Я — тоже. — Провёл вдоль скулы, поистине любуясь. — Даже слишком. Дотронуться до тебя было ярым желанием, чем-то невозможным, потому что ты выбрала врачишку, — усмехнулся, смотря с прищуром точно в её глаза. — Может это и правильно, но многое поменялось, Кира, и поверь, если мы выберемся, а мы точно выберемся из этой дыры, я от тебя не отстану. Никогда. А знаешь почему? — за одно движение стал ещё ближе, опаляя лицо своим дыханием. Приподнял женский подбородок двумя пальцами, едва касаясь её губ своими. — Потому что моё сердце, если оно, конечно, есть, в твоих руках. Как было, есть, так и будет. За сто лет, поверь, ничего не поменялось.       И поцеловал. Жадно приник к губам, кусая, сплетаясь языком с её, впервые за век чувствуя себя живым, а не ходячим мертвецом, цель которого просто просуществовать до конкретного дня Х, после которого многое изменится. Обхватил тонкую шею, не позволяя отстраниться, но Кира бы не стала, ведь собственные пальцы стремительно поползли к затылку, а тело льнуло к нему — запретному плоду, о котором помыслить было невозможно. Однако Селезнёва вкушала, осознавая, что злодей ей ближе мужа, сгорала от одного поцелуя, напитанного страстью, и не желала, чтобы это мгновение прерывалось.       Но у них было всего десять минут, чтобы поговорить и признаться самим себе в том, что предпочитали скрывать где-то глубоко внутри, за семью печатями и замками. И всё истекло после звука хлопнувшей двери и напрочь сбившегося дыхания, призывая отправиться в последнюю битву, из которой не всем суждено вернуться домой.