Дурно-пахнущее марево

      Отчаяние поглощало, сжимало внутренности и крошило кости с нечеловеческой силой. Оставалось лишь рвано дышать, уставившись в белую стену, и невольно вслушиваться в звуки вокруг. Тиканье часов с каждой секундой становилось всё громче, до ушей доносились невнятные нашёптывания, а толстая ветка за окном царапала стекло с противным скрипом.       Я чувствовал себя на краю пропасти и одновременно меж нескольких вселенных, пока пред глазами танцевали разноцветные огни. Я чувствовал, что умираю, в то время как жизнь дышала во мне обжигающим огнём. Мне было плохо настолько, что хотелось выдрать каждое нервное окончание. Я точно плыл в болоте нескончаемой прострации, ощущая себя чем-то фиктивным, вымышленным — сложенным оригами, выжженным на бревне инициалом или массой, слепленной из грязного песка.       И только когда мне показалось, что кровать, скрипнув, прогнулась под чьим-то весом, я почти испуганно вылетел из круговорота мыслеформ и нерешительно повернул голову.       Это был он. Вальяжный, деловитый — закинув ногу на ногу, он с неприкрытым удовольствием изучал каждое моё движение, каждый вдох, всё моё нутро и даже больше. Он, казалось, был похож на всех, кого мне когда-либо доводилось знать, и ни на кого когда-либо существующего. И оттого тело его казалось мне неправильным и некрасивым, а эмоции лица — кукольными и фальшивыми. Был ли он плодом моего воображения или всё-таки реальным человеком — понять было сложно. Но чем дольше я смотрел в его «бездну», тем внимательнее его «бездна» смотрела в меня, расплываясь, дрожа и создавая впечатление, точно я гляжу куда-то сквозь — в громоздкое, неизведанное «ничего». И не выдержав тяжести этого взгляда, я поспешно отвернулся.       — Лиам, — меня передёрнуло от внезапности обращения. — Почему ты такой хмурый?       Будучи везде и единовременно нигде, очертания его силуэта плавали туда-сюда смазанной тенью. Его энергетика пугающе манила, но я знал — дотронешься пальцем и руку отсечёт по самые не хочу, оставив на месте разрыва одну чёрную липкую жижу, «обгладывающую» кости с маниакальной увлечённостью.       Присутствие этого человека (а человека ли?) ужасало, пленило и заставляло таять в необъяснимой эйфории. Когда он приходил, я испытывал весь необъятный спектр эмоций, начинающийся с безысходности и заканчивающийся неконтролируемым гневом. И от переполняющих чувств меня тошнило настолько, что я не мог мечтать ни о чем кроме его исчезновения.       — Почему молчишь? — голос стал ближе. Запахло какой-то сыростью. Или это лишь кажется? — Выглядишь неважно. Тебя опять обижали в школе? — в ответ на его снисходительный тон я рефлекторно закрыл уши руками, но слышимость, как назло, только улучшилась, эхом раздаваясь в гудящей голове и ударяясь о стенки черепной коробки.       Марсель никогда не оставит меня в покое. Он стал моим единственным другом и единственным врагом, стал центром моего мироздания и, в некотором роде, он стал мной. Потому что от того, кем я когда-то был, совсем ничего не осталось.       Я пытался. Пытался сбежать, спрятаться, укрыться, сделать всё, что угодно, лишь бы не слышать. Не слышать насмешек, колких комментариев, отвратительных шуток и призывов к жестокости. Но всё было тщетно. Он, подобно склизкой пиявке, прилип, не отходил ни на шаг, следуя повсюду и попутно высасывая из меня все жизненные силы. Я не мог думать совершенно ни о чем кроме него. А оценки портились, успеваемость со свистом летела вниз, в глубокую бездну, и я больше не был уверен, что у меня остались хоть какие-то надежды на светлое будущее. В груди как будто была зияющая дыра с кровоточащими, неровно обрубленными краями, где всё ещё хлипко болталось стучащее сердце, а в голове пустота, разбавленная исключительно вездесущим ужасом.       Я больше нигде не чувствовал себя безопасно. Мне постоянно что-то мерещилось на фоне глубокой темноты комнаты. И старый пыльный шкаф, который всё никак не закрывался, превращался в обитель изуродованных монстров с огромными пастями, что каждую ночь смотрели на меня своими бездонными глазницами. А безобидный потолок с аккуратной люстрой становился чудовищем на четырёх конечностях со свёрнутой шеей и неестественно вывернутыми суставами.       Каждый раз я просыпался в холодном поту, чувствуя на шее ледяные руки, душащие с неистовой злобой. Каждый раз я боялся лишний раз посмотреть в непроглядную тьму, зная, что кто-то точно прячется там, намереваясь кровожадно убить. Каждый раз я просто боялся открыть глаза. Я жил в вечном страхе. И даже приветливое, лучезарное солнце не спасало. Накрывала апатия, галлюцинации не прекращались, я только и делал, что пытался осознать собственное «я» в тишине своих кошмаров.       Густая каша в голове стала чем-то обыденным. В один момент мне даже начало казаться, что все эти образы, в самом деле, часть остального мира. Граница между реальностью и иллюзией стиралась, а настоящие люди стали отдаляться. За спиной меня шутливо называли параноиком и сумасшедшим. И это неудивительно, стоило хоть раз увидеть, как я пугался вида собственного отражения, или услышать мой фантастический бред, озвученный совершенно не к месту.       Те, кто не стремился поиздеваться, просто меня избегали, так как атмосфера вокруг всего, чего я касался, становилась до нелепости жуткой. Я нередко впадал в оцепенение и постоянно переспрашивал, забывая то, о чём мне сказали совсем недавно. Ученики смеялись, учителя приняли решение игнорировать. А бывшие друзья, однажды предприняв неудачную попытку помочь, смирились и лишь пожимали плечами, иной раз сочувственно глядя исподлобья.       Я и сам не до конца понимал, что происходит. Я даже не знал, хотел ли я понять это. Трудно смириться с тем, что что-то не так и что ты единственный в школе, кто видит руки в стене и слышит нескончаемое стрекотание над ухом. Гораздо проще думать, что всё в порядке. Но и это выходило с трудом. Были силы только на то, чтобы сидеть вечерами у холодной батареи, поджав ноги под себя, неосознанно грызть ногти и думать, поворачивая голову зеркально странной женщине в шкафу.       В голове зачастили навязчивые мысли. Мне начало казаться, что за мною повсюду следят, что родители контролируют ежесекундно, а доверять остается исключительно себе самому, и то сомнительно. Хотелось запереться в комнате навечно, закрыть телевизор найденной в комоде грязной тряпкой, потому что все они, люди на экране, непременно ненавидят меня — одинокого мальчика, живущего в сердце маленькой страны. Все точно хотят моей смерти — это единственное, в чём я перестал сомневаться в свои пятнадцать лет.       Но Марсель всегда слушал мои умозаключения с удивительным участием и такой мягкой улыбкой, которой не было ни у кого вокруг. Он всегда безоговорочно был на моей стороне, никогда не перебивал меня, поддакивал, а в конце моей чувственной речи мог с абсолютно беззаботным лицом предложить что-нибудь безумное. В его стиле.       — Если ты вытолкнешь его с окна на перемене, — задумчиво сказал однажды он. — Он может напороться на острый забор и проткнуть себе что-нибудь. Например, живот. Хотя тут уж как повезёт. Возможно, он просто пролетит головой вниз и разобьет себе её, как думаешь? — я вытер вспотевшие ладони о брюки и поёрзал на стуле, вперившись взглядом в отвечающего у доски одноклассника. — Всё-таки третий этаж. На какое-то время он точно отстанет от тебя. Если не навсегда, — и снова улыбка. Я не ответил, посильнее стиснув ручку в руке.       Так продолжалось до тех пор, пока ко мне не пришло осознание, что, кажется, я начал видеть в этих ненормальных идеях смысл. Приходилось себя отдёргивать. Это ведь неправильно, совершенно точно немыслимо, так ведь?       — Эй, — чужой серьёзный и явно недовольный тон вновь вытянул из череды размышлений. — Хватит меня игнорировать, — Марсель поправил пожелтевший ворот рубашки, после чего склонил голову вбок. — О чём задумался?       — Господи, просто отстань, — вяло прошептал я, бессильно откинувшись на стену позади себя и закрыв глаза. Я понимал, к чему всё идет — сейчас запустится очередной цикл наших с ним одинаковых диалогов. И мне не хотелось в этом участвовать.       — Ты такой скучный, — бесцветно заключил он. — Не хотел бы я быть тобой.       — Ты никогда и не сможешь, — я не придал никакого значения его словам, подхватив зубами губу и пожевав её с несколько секунд. — Тебя не существует.       — Почему тогда существуешь ты?       — Что?       — Почему ты всё ещё существуешь, зачем? Тебе нигде нет места.       Неопознанное чувство всполохнулось и сжалось внутри в шипастый комок. Что-то пошло не так, он не должен был этого говорить. По крайней мере не здесь и не сейчас. Я напрягся.       — Нет, правда, не думал умереть? Было бы занятно, — весело продолжал Марсель, исказив рот в кривой ухмылке и совсем не обращая внимания на моё побелевшее лицо.       — Прекрати нести чушь, — обречённо выдохнул я, скрестив руки на груди.       Я знал, что он просто меня провоцирует. Так же, как он делал это вчера, и как будет делать завтра. В такие мгновения требовалось только проглотить страдальческий вой, стиснуть желваки и спрятать трясущиеся ладони подальше от его зоркого взгляда. И это пройдёт. Нужно лишь вытерпеть напор.       — Сам посуди, — он хмыкнул. — Кому ты нужен?       Видимо, руки спрятать не получилось.       — Перестань.       — Родители тебя явно ненавидят, потому что от тебя одни проблемы, — начал перечислять Марсель, снизив голос до горячего полушепота. Что за новую игру он затеял?       — Заткнись.       — Друзей у тебя нет, и никогда не было, ты ведь жалкий.       Я не ответил.       — Никчёмный, бесполезный. Если ты умрёшь, ничего не изменится.       Стало очень страшно. Меня буквально колотило. Мне хотелось закричать до срыва голоса и просто исчезнуть. Я устал. Чертовски устал от Марселя (которого сам же так и назвал, однажды окликнув его — скопление моих тайн и переживаний — случайным именем), от себя, от этого мира. Надоело. Слёзы стояли в глазах. Я не знал, то ли дело было в этих противных, колючих словах, надавливающих на больное, то ли в чём-то ином. А Марсель не останавливался, он наклонился ближе, томно дышал и выдавал оскорбления, закапывал всё глубже, резал старые шрамы, с азартом в глазах втаптывал в самую грязь. Он говорил об ужасных вещах, мир переставал иметь смысл. Всё окрасилось в чёрный цвет, пугающие образы окружили меня, на фоне чужих речей я расслышал сдержанные смешки. Они смеются надо мной?       — Обуза.       — Замолчи, — я впал в ступор, когда тысячи осуждающих глаз посмотрели на меня отовсюду. Это просто какой-то кошмар. Я схватился за волосы.       — Никто тебя не полюбит.       — Заткнись, заткнись, заткнись! — нервы сдавали.       — Бесполезный…       — Захлопни свой рот! — голова трещала по швам, отчего даже на обеспокоенные стуки в дверь никто из нас не обратил внимания. Чувства смешались. Стало трудно дышать.       — Смерть — единственный хороший исход для тебя, — он как-то мечтательно улыбнулся, и мне показалось, что что-то ужасно ледяное осторожно дотронулось до моей руки.       Я почти рыдал.       — Как насчёт того, чтоб совершить двойное самоубийство?