начало.

нао ещё девчонкой научилась выживать среди мужчин клана зенин. основа основ: (не) перечить наое, (не) злить наою, (не) напоминать наое, что их имена созвучны и (не) сметь касаться господина, которому служит. наоя терпеть не мог прикосновения к своей юкате, но с наслаждением трогал чужие, задирая. главное: (не) сопротивляться. как это? она, пришлая девка, дочь нищенки матери, что в ногах валялась и молила принять ту в услужение, дабы у дочери хотя бы был кров, какая-никакая еда, и даже перспективы. что же... перспективы щуплой и полудохлой от недоедания нао были обеспечены. семилетняя нао быстро схватывала всё налету; никакая работа не была девочке в тягость, даже самая наитруднейшая. ей нравилось занимать свои крохотные ручонки делом, потому что физический труд настолько сильно изводил, что в голове мыслей не оставалось, а на сердце не было так тоскливо – мать-то ушла. ушла надолго (навсегда). её заставляли учиться, ведь даже челядь должна уметь читать и считать (это минимум). образованных слуг могли позволить себе только влиятельные и богатые кланы японии, а клан зенин был как раз из их числа. неучам и уродцам нет места среди них. честно говоря, она плохо понимала точные науки, и была слишком неуверенна в конечных результатах математических задачек, для того чтобы в будущем стать, скажем, чьим-то личным бухгалтером. эта ветвь её возможного будущего быстро стёрлась в головах начальства, и осталась только одна: личный исполнитель капризов наои зенина. как же, пацан так вопил и топал ногами, требуя личную служанку, как у старших братьев. каприз номер один хоть и не сразу, но был исполнен. ох, если бы и нао могла вот так топнуть ножкой и отказать. так шли дни, недели, месяца, годы... и изо дня в день нао приходилось забывать своё имя, такое короткое и простое, лишь бы юный хозяин господин наоя не был оскорблён этим созвучием. l. и вот, обоим по шестнадцать. нао глухо вскрикивает, старается заглушить лишние звуки, извергающиеся из её больного горла, подушкой. краснющее девичье лицо вжимают в эту же подушку, будто пса за загривок – и в собственную мочу. только нао не пёс, и (слава богу) лицом её тыкают не в лужицу мочи, а в стиранную наволочку. где-то между всхлипами девушка удовлетворённо думает, что выбрала правильный кондиционер для стрики. приятный запах чистоты и пряностей заполняет ноздри, как и сопли со слезами. господин вдалбливается в неё сзади, словно кобель берёт сучку: также остервенело и по-быстрому. никаких прелюдий и чувств, только его похоть (гон). шоколадное печенье или медовик с орехами? чем конкретно пахнет не поймёт. зато понимает, что потекла. потекла от судорожного мужского стона. нао в ужасе осознает, что этот стон был действительно возбуждающим. и самым приятным, что служанке приходилось слышать от своего хозяина. об этих перспективах говорила ма? когда же неумелые фрикции пока-что-подростка-наои прекратились, и липкое от пота пацанское тело отлепилось от девичьей спины, нао затихла. ll. им двадцать и в их мирах появилось место и для душевных терзаний, сильных негативных чувств с оттеночным привкусом железа на корне языка. поэтому нао стелется холодным мхом под ногами от его паучьего взгляда. чувствует, как горячее и неуловимое стекает по пищеводу ртутной струйкой и заставляет не отводить заячьих глаз от статной мужской фигуры; он – свежесть шелковых простыней и плоды белладонны на дне цитрусовой радужки, она – опальный бутон с давно увядшей листвы. что-то похожее девушка вычитывала из книг по философии японских классиков, жадно сглатывая каждое поэтичное сравнение. в той или иной степени ей нравилось думать о них таким образом. меньше грязи – больше хвалёных вьющихся толкований. так легче принимать реальность. подойти не осмелиться. не должна. не имеет права. да и не звали к ноге, потому продолжает стоять в стороне, как и было велено. потому что наоя – это нечто целостное и святое, его ореол неприкосновенности искрится грозовыми раскатами, отдает колокольным током по хворосту сухих пальцев и никогда не знает милосердия. потому что нао – это битое стекло, на которое наоя ступал только в обуви с толстой подошвой, при этом не задумываясь убрать битый мусор. зенин неспешной походкой прогуливается по саду, разговаривает с какой-то белокурой нимфеткой с двумя рядами белоснежных зубов и пустоглазым лицом, со звонким смехом и вуалью вишнёвого зарева на тонкой коже скул. содрать бы их вместе со струнным голосом девичьего легкомыслия. девушка-вишня закусывает губы и игриво стреляет звездными глазками. наоя царственно одаривает её снисхождением, а та и этому рада. ягодная девица краснеет как переспелая шелковица – нао давится утробным собачьим лаем, что гноится на стенках горла. и даже почти не обидно. она отворачивается, взирая на огрубевшие уголки своих почти новеньких гэто, уходит в глубь дома, не ощущая меж лопаток стрелу чужих звериных зрачков. обернуться? обернуться? нет. почему-то нао стыдно.

***

— вот эта – как? — наоя-сама, вы действительно хотите знать моё мнение? — нао сдержанно улыбается, сохраняя на лице железную маску равнодушия, над которой корпела ночами не разгибая спины и сплёвывая кислую слюну в унитаз. при иных обстоятельствах такой его порыв услышать чужую точку зрения её бы обрадовал... но не сейчас. наоя издевался, и он прекрасно понимал, что у нао не на все его выходки вырабатывается иммунитет. — я задаю вопрос – ты отвечаешь. без вот этого твоего бабьего овечьего блеяния. — нравится, — чётко отвечает слуга, понуро опуская голову и, как бы между делом, поправляя идеально собранные в пучок волосы. — врёшь? — нет. — врёшь. и он прав. нао действительно врёт, бесконечно трясётся в страхе и тонет во лжи; тонет в омерзительной среде клана, вязнет ногами в противной тине, пропуская меж пальцев ног липкую слизь смешанную с песком, стеклом и трупиками живности на дне. хочется сблевать правду господину под ноги и ни разу не извиниться. но перехочется.