Часть 1

— Попробуй написать письмо. Дин поднимает голову, и вопросительно смотрит на брата. — Что, прости? — Дин, послушай, — начинает Сэм осторожно, — я знаю, что ты не хочешь и не можешь говорить о смерти Каса, и я правда понимаю почему, однако ты не можешь просто оставить это, чтобы эта проблема наслоилась на множество других. Взгляд Дина стекленеет, однако он молчит. Сэм воспринимает это как хороший знак. — Когда умерла Джессика, — Сэм на секунду замолкает, опустив взгляд, — я корил себя за всё: за её смерть, за непрожитую жизнь, которой она лишилась из-за меня, — Дин хочет вставить слово, в очередной раз напомнить брату, что смерть девушки не его вина — это видно по резкому вздоху и слегка сильному нажиму пальцев на бутылке, однако он лишь плотнее сжимает губы, показывая, что готов слушать. — Но больше всего мне было совестно за то, что я не сказал ей. Не рассказал про свою убогую жизнь, семью, тварей. Было паршиво, что я так редко говорил ей, как вкусно пахнут её волосы, когда она только выходит с душа. Как чудесно она выглядит, когда готовит утром завтрак, в одной моей футболке. Не успел сказать ей то, что изменило бы нашу жизнь… Сэм замолкает, оставив в воздухе осадок незаконченной фразы, однако Дин схватывает всё на полуслове. Не нужно быть гением, чтобы понять, о каком предложении говорит брат. Дин подносит ко рту бутылку, делая увесистый глоток, а затем легонько толкает её к Сэму, сидящему напротив. Тот благодарно кивает и смыкает пальцы на горлышке, не спеша делать глоток. Он тяжело вздыхает, пальцы в волосы запускает и нервно продолжает. — В общем, меня это очень тяготило первые месяцы после её смерти, и в один момент, я вспомнил статью, которая во время учёбы в колледже, попалась мне случайно, — Сэм делает небольшой, но резкий глоток, и слегка закашливается. — Какой-то чувак, психолог по всей видимости, рассказывал, что когда мы теряем близких людей, очень важно, чтобы все слова, эмоции и чувства к этому человеку были всё-таки озвучены, написаны. И типа, только тогда наступает смирение, и мы отпускаем умершего, и чувство вины, которое мучает нас и всё такое. Дин смотрит на Сэма в упор, однако взгляд его расфокусирован, смотрит сквозь него. По лицу нельзя сказать, слушает его брат, или просто делает вид, однако Сэм надеется. Это всё, что ему остаётся. — Сначала, мне показалось это сущим бредом, — Сэм невесело усмехается, — однако, я всё-таки решил попробовать. Я не соблюдал правила, которые описывались в этой статье, по типу вопросов, на которые стоит ответить, я просто писал. Вливал в бумагу свои эмоции, чувства, слёзы, которые формировались в слова и предложения. Где-то я отвечал на вопросы в статье, — чисто случайно — где-то извинялся, где-то рассказывал про свою жизнь, — Сэм проводит пальцами в волосах, зачёсывая их назад. Дин сосредотачивает свой взгляд на нём, следя за сбившимся дыханием. — В общем, я писал, и писал много. Я знал, что эти письма никогда не дойдут до Джесс, или до кого-либо ещё, я писал их для себя. Это и подразумевал психолог, по всей видимости. Сэм делает ещё один глоток, опаляя горло горячей жидкостью. Легонько толкает бутылку обратно к Дину, который не церемонясь, подхватывает её, и делает уверенный глоток. — Я не помню, как долго это продолжалось, однако писем накопилась целая стопка. — Я никогда не находил у тебя этих писем, — впервые подал голос за долгое время Дин. Он слушал Сэма внимательно, параллельно прокручивая в голове их первые годы совместной жизни после долгой разлуки. Первые пару месяцев после смерти Джесс, на Сэма было больно смотреть. Он отмахивался, злился, когда Дин пытался напрямую поговорить с ним об этом. Бывали случаи, когда брат откровенничал, однако они были настолько редки, и проходили так скомкано, — с бутылкой или двумя дешёвого пойла, после которых у Сэма развязывался язык — что и не понятно, помнил ли он о них вообще. Однако почти каждую ночь, младший брат ворочался на кровати, истекая потом и что-то невнятно бормотал. И среди этого сонного бреда, можно было чётко разобрать только одно слово — Джесс. Дин постоянно просыпался от этого — он в принципе плохо спал в то время, ловя ушами малейший шорох. Сначала, непроснувшийся мозг в подорванном теле твердил только одно — опасность. Сэм в опасности. Дальше беглый, расфокусированный взгляд скользил по фигуре брата, и только потом рука, сжимающая пистолет под подушкой, расслаблялась. Дин садился на кровати, опирался локтями на колени, подносил сцепленные руки ко рту и смотрел. Наблюдал. Он наблюдал, как его брат юркой змеёй извивается на кровати, мычит, и иногда, что-то кричит. И каждый раз, опалённым ножом, его резала одна единственная мысль: он ничем не может помочь. Утрата близкого — это не такая проблема, которую можно решить словами, разговорами или советами. Это просто надо пережить, и Дин это прекрасно понимал. Однако смотреть, как брат борется с этим в одиночку, было выше его сил. Он старался разделить с Сэмом его ношу: оказывал словесную поддержку, — не сильно хорошо, но как умел — мнимо касался, как бы говоря — я рядом. Только тот не поддавался от слова совсем. Иногда отмахивался, иногда сухо благодарил, а иногда, искренне просил Дина не лезть. И тогда Дин стал смотреть. Наблюдать, как брат страдает, стараясь разделить его боль. Он понимал, что Сэму это никак не поможет, однако он просто не мог по-другому — ведь так было всегда. Всю его жизнь. Если его брату больно, значит и ему тоже. И не важно, нужно ему это или нет. И так стабильно пару раз в неделю, Дин по несколько часов садился и смотрел. Просто смотрел, погружаясь в пучину своих мыслей. Где-то спустя полгода, Сэм изменился, отпустил, как могло показаться, но Дину не кажется — он знает. Сэм не отпустил, а смирился, и смирился не в самом приятном смысле. Он стал безразличным, апатичным, перестал упоминать Джессику вообще, и так продолжалось пару недель. А потом, брат начал выбираться из этой ямы — сам, без посторонней помощи. Это происходило медленно, крошечными шажками, почти незаметно. Однако Дин заметил. Он всегда замечал. И надежда, поселившаяся в его душе, согревала их обоих. Он не знал, что послужило толчком к реабилитации, однако и не думал спрашивать. Он просто старался быть с братом рядом, и давать ему всё, что необходимо. Спустя год, Сэм перестал кричать по ночам. — Ну, я и не хотел, чтобы ты их нашёл, — усмехается Сэм, — чтобы кто-либо нашёл. Говорю же, я писал их для себя. Так, хотя бы через бумагу, я чувствовал себя ближе к ней. Дин кивает, делая очередной глоток. — Так вот, когда я написал последнее письмо, я задумался, что с ними делать. В статье об этом не говорилось, но мне почему-то показалось, что стоит их сжечь. Знаешь, сжечь не так, словно я избавляюсь от них, а так, словно я их отправляю, как по почте, — улыбнулся Сэм. — И так, в одну из ночей, когда ты и Бобби спали без задних ног, уставшие после работы, я взял свою огромную стопку, и спалил её на заднем дворе. Поднимающийся пепел уносил с собой всё, что я не успел сказать, и где-то в глубине души я надеялся, что он донесёт их до Джесс, — на выдохе заканчивает Сэм, и протягивает руку в мнимом жесте. Спустя пару секунд, в ладонь ложится уже тёплая, почти опустевшая бутылка. Сэм осушает её в пару глотков. Братья сидят в тишине пару секунд, минут, а может, часов. Каждый думает о своём. Сэм — о былых временах, Джессике, и противной горечи на языке. Дин — о брате, которому пришлось разворошить старые раны, о первых охотах, и совсем немного, о Касе. Затянувшуюся тишину нарушает Сэм. — Я к чему это всё рассказал, Дин, — говорит он, поднимаясь со стула. — Я понимаю, каково тебе сейчас, и понимаю, что ничем не могу тебе помочь, но если у тебя остались какие-то слова, которые ты не успел сказать, попробуй написать письмо, — Сэм огибает стол, подходит к Дину, — выплесни это, вдруг поможет, — говорит он, кладя руку брату на плечо, и слегка сжимая, отпускает, а после разворачивается в направлении своей комнаты. Дин провожает его взглядом, задумчивым, тяжёлым. Слова брата вертятся в голове, заставляя оную работать, обдумывать. Однако думать сейчас не хотелось совершенно. Ведь он всегда о чём-то думает, всегда что-то пожирает его изнутри. Винчестер не может вспомнить ни один момент из своей, на удивление, долгой жизни, когда его голова была легка, как пух на летнем ветру. Скорее, она ощущалась налитой свинцом. Дин бросает последний взгляд на призрачный силуэт Сэма, и с глухим стуком поднимается со стола, направляясь в столовую. Одной бутылки ему сегодня явно не хватит. *** Дин лежал в своей комнате, слушая музыку, и в очередной раз разглядывая серый потолок. Винчестеру казалось, что за годы проживания в этом бункере — а конкретнее, в этой комнате — он разобрал все тональности серого на нём. Над головой — небольшое пятно, на пару тонов темнее, нежели остальная поверхность. Ближе к концу комнаты, можно было заметить, что оттенки немного не гармонируют друг с другом, из-за чего создавалось ощущение пиксельности, резкости. Над дверью — тонкая полоска самого светлого оттенка серого в комнате. Смотрится гармонично, на самом-то деле. И так можно было перечислять всё, что Дин успел подметить. Иногда он ловил себя на мысли, — чаще всего, от скуки — что, неужели, Просвещённые не были дотошными перфекционистами, или лесная нимфа не вылизала этот бункер до идеальной чистоты? Дин находил это забавным. Короткая стрелка наручных часов преодолела тройку на циферблате, и пустила по кругу своих младших сестёр. Забавно, как обе сестры были длиннее её. Дину это кое-что напоминало. Винчестер думал обо всём и ни о чём сразу. Мысли гудели в голове, словно пчёлы, смешиваясь с музыкой, и зацепиться хотя бы за одну, помимо идиотских рассуждений о потолке и стрелках, не получалось. Дин хотел бы очистить голову, вынуть сгусток мыслей, переплетённых друг с другом, хотя бы на пару минут, и просто насладиться музыкой, не думая ни о чём. Голова зудела, и хотелось почесать её изнутри. Но одна мысль всё-таки смогла вырваться из замкнутого клубка, и тонкой змеёй выползла наружу: монолог Сэма. Когда Дин осушал запас пива в холодильнике, он приглушил это, убавил громкость, обещая себе, что он ещё вернётся к этому. Вот, вернулся. Но обдумывать так-то было уже и нечего, за исключением того, что ему делать. Все шестерёнки стали на свои места, когда Дин понял, почему Сэм тогда изменился, справился, однако самому пробовать не хотелось. Было страшно. Страшно не так, как люди боятся за свою жизнь, или монстров под кроватью, а так, как боишься перед публичным выступлением, как перед признанием в любви первой школьной красотке, как перед серьёзным разговором. Дин никогда не умел выражать свои чувства в словах. За него всегда говорили поступки, мимика лица, язык тела. Так окружающие люди считывали Дина: по сведённым к переносице бровям, по плотно сжатым губам, по белым кулакам. Дин был книгой для слепых, которую прочесть могли лишь особо одарённые или покалеченные люди. Сэм и Кас были одними из них. Однако, сейчас Дину надо поделиться эмоциями с самим собой, быть честным. Звучит проще, чем есть на самом деле, а Дину кажется и вовсе невозможным. Сейчас бы разбить пару машин, да пустить скупую мужскую слезу и забыть. Просто забыть. Но увы, в этот раз так не получится, и Дин это понимал, от чего становилось только хуже. Внезапно, в мыслях мелькнуло раздражение: неужто он не может разобраться с собственными эмоциями? И почему чёртов защитный механизм, — не говори о проблеме, и она рассосётся — который никогда не подводил, сейчас не работал? Дин вздыхает как-то слишком резко, и судорожно выдыхает. Он устал. Он просто чертовски устал. Одолев Бога, Дин не почувствовал того, чего так долго желал — свободы. Вместо неё пришла апатия, которая любезно ждала, пока Винчестеры спасут мир, чтобы забрать старшего из них в свои объятия. Может, Сэм тоже чувствует что-то подобное? Дин не знал, и если честно, не хотел знать. Своего дерьма хватает, чтобы разбираться с чужим, даже если этот чужой — его младший брат Сэмми. И только из-за этой усталости, неподъёмным грузом навалившейся на его плечи, Дин решается на единственный предложенный способ решения проблемы — письмо. Он напишет это сраное письмо, и избавится наконец от этого удушающего чувства вины. По крайней мере, он надеется на это. *** — Блядство. Очередной листок смятым шариком летит в мусорное ведро. Это оказывается сложнее, чем казалось на первый взгляд, и Дин, раздражённо проводя по волосам растопыренными пальцами, тянется за новым. Винчестер никогда не писал писем, что уж говорить о тех, которые не дойдут до адресата. Ручка крутится в пальцах, наматывая круги. Самым сложным было начало. Дин не знал, в каком стиле писать. Это казалось таким глупым, что хотелось смеяться. Письмо должно было стать его дневником, где он поделится самым сокровенным, а в итоге он сидит и думает, как обратится к умершему, в его случае, ангелу. «Дорогой Кас», — как обычно начинались письма, было откинуто сразу. Дину казалось это таким неестественным, что неприятной горечью оседало на языке, если произнести это вслух. Первый черновик Дин начал с: «Привет, Кас, это Дин». Перечитав эту фразу раз пять, раздражённо смял листок. Начало второго звучало так: «Кас, это идиотизм, но я хочу с тобой поговорить, а вернее, с собой». Дальше текст продвинулся аж до двух предложений, однако на третьем Дин выругался. Второй шарик полетел в ведро. Если так продолжится и дальше, то где набраться столько бумаги-то? Третий черновик не заключал в себе ничего. Абсолютно ничего. Дин пару минут пялился в лист, а потом смял его с большим рвением, нежели другие. Неизвестно, почему Винчестер оставил лист пустым, и по какой причине смял его, однако, он и не искал этому объяснений. Просто не понравилось и всё. Дин собирался уже прекратить бессмысленные попытки, как внутри заиграло упрямство. Его бесило, что он не может написать обычное, грёбаное письмо. Это было уже делом принципа. Наверное, это идёт вразрез с тем, о чём талдычил психолог в лице Сэма, однако Дину было плевать. Срать на помощь, упрямство сильнее. Дин выдыхает, судорожно пальцами в волосах водит. Часы пересекли порог в четыре часа. Наушники оказываются на ушах, окружающий мир замолкает, мысли затихают. Тяжёлый, медленный вдох, ручка крепко сжата меж пальцами. Дин на секунду глаза прикрывает, и руку на лист опускает. Мысли начинают формироваться в слова: «Кас. Это Дин. Знаешь, я занимаюсь идиотизмом, и возможно, мне это никак не поможет, но я всё-таки хочу попробовать. Даже не знаю, ради кого. Может, ради себя? Я же чёртов эгоист, который не может находиться в одиночестве. Вон, даже в Сэмми ангела подселил когда-то, — Дин невесело усмехается. — А может, ради Сэма? Преодолею сваю хандру, и он перестанет кидать на меня эти жалостливые взгляды, словно побитый пёс. Или, может, ради тебя, Кас?» Дин на пару секунд отнимает руку, потряхивая ею в воздухе. Мысли лились на удивление гладко, не цепляясь за подводные камни, или торчащие на поверхности воды скалы. «Ты же заслуживаешь знать. Заслуживаешь тех слов, которые я так и не сказал тебе. Не успел, или, не хотел. Честно, не знаю. Но я не хочу и не буду искать себе оправданий, или наоборот, обвинять или ненавидеть себя. Я и так этим постоянно занимаюсь, ты же знаешь, — Дин улыбается, что-то вспоминая. — А помнишь, когда мы охотились на Еву, в одном из городков, ты потерял свои силы? Я тогда сказал, что без них, ты просто младенец в плаще. Кас, ну тогда, это действительно была правда! Ты же и сам это знаешь. Однако, я говорил это без злобы, вернее, без злобы к тебе. Просто тогда всё было так напряжённо, и у меня сдавали нервы и всё такое. Не буду извиняться, если обидел тебя, зато скажу, что потом эти слова казались мне сущим бредом. Когда ты стал становиться охотником, как мы с Сэмом. Когда потерял свои крылья, стал человеком. Это и вызвало моё уважение к тебе. Ну, не то чтобы я не уважал тебя до этого, или что-то подобное, просто… Ты понял. Как всегда, понимал. Ну так вот, к чему я веду, когда ты лишился благодати, ты не сдался. Не впал в отчаяние. Ты стал жить, жить, как человек. И именно это заставило меня взглянуть на тебя немного под другим углом. Что ты не просто ангел, Кастиэль, не просто мой хороший товарищ, Кас, а то, что ты мой друг. Такой же земляк, как я. Что не такие уж мы и разные». Дин усмехается, но лишь на долю секунды. Сжимает губы, отводит взгляд, метается им по комнате, и возвращается обратно к бумаге. Следующие слова идут тяжело, неприятно царапая черепную коробку, из которой их приходится вытаскивать клещами. Дин выводит их не ручкой на бумаге, а зубочисткой на наждачке. «Кас, прости меня, за то, что велел тебе покинуть бункер тогда. Я прекрасно понимал, что это по-свински, по отношению к тебе, особенно к тебе. Но у меня правда не было выбора. Ты, думаю, это и так понимал, и не злился, не обвинял меня. Но моё отвращение к себе от этого не менялось. Я знаю, что это ничего уже не изменит, и тем не менее, я не помню, смог ли я тебе тогда показать, как мне искренне жаль, поэтому, показываю сейчас, — Дин не дышит, не двигается, не думает. Лишь пишет, пишет, и пишет. — Мне жаль, Кас, действительно жаль. Прости меня». Ручка с глухим звуком падает на стол, и Дин зарывается пальцами в волосы. Желание писать пропадает также внезапно, как и появилось. Он сидит так пару минут, сжимая и разжимая тёмные пряди, пропуская их сквозь пальцы. И как бы ему сейчас не хотелось просто засунуть этот лист в дальний ящик, и плюхнуться на кровать, забыться сном — не важно каким — он решает закончить его, и больше не вспоминать. «Ну, как-то так. Наверное, тебе бы понравилось, что я пишу тебе письмо, вспоминаю тебя. По крайней мере, я надеюсь. Сэм говорил, что написал тонну писем, а я написал всего одно. Неловко даже как-то, но, я же пишу их в первую очередь для себя, верно, Кас?» Дин пробежался неуверенным взглядом по предложению, и немного помявшись, зачеркнул последние слова. Если письмо для себя, то зачем обращаться к Касу, верно? Наушники оказываются на шее, а лист — в руках. Дин скользит по нему беглым взглядом. Выглядит оно неряшливо: после третьего предложения, строчки поехали, из-за чего всё письмо пошло под наклоном. Где-то виднеются чёрные мазки, или слишком жирные буквы — Дин обводил их по несколько раз, дабы ошибку исправить. Где-то текст написан аккуратно, как под диктовку, а где-то неряшливо, слишком толсто, грубо. Дин периодически слишком сильно давил на ручку, или наоборот — вёл ею, как пером по ветру. Она было своего рода посредником, через неё он выражал эмоции — ненароком, случайно — и письмо от этого становилось каким-то… Живым что-ли. В нём можно было прочесть не только текст, а эмоции человека, письмо это писавшее. Оно было своего рода зеркалом, отражением его самого. Касу бы это понравилось. Дин уверен в этом. Как уверен и в том, что если это письмо найдёт хоть одна живая душа, то он сгорит со стыда. В его голове, плотной блокадой взрос стереотип, что такой фигнёй занимаются только девочки-подростки, описывая в блестящих розовых дневниках свои чувства к капитану баскетбольной команды, или юбку главной задиры школы. Дин вспомнил брата. Грести его под одну гребёнку с ними не хотелось, даже если Сэм часто был одарен прозвищем «Саманта». Его ситуация была другой, и Дин это понимал, просто мысли полились в другое русло. Мельком заметив на часах цифру пять, Винчестер немного лист от лица отодвинул, и ещё раз взглядом быстрым обвёл. Оно казалось каким-то незаконченным, неполным. Словно не хватало какой-то фразы в конце, прощания. Или, что невысказанных слов слишком мало, по сравнению с тем, что хранилось в потайных комнатах его души — возможно, уже и не таких уж потайных. Но в одно письмо невозможно вместить это всё, как в каплю, океан невозможно перелить. Где-то на задворках сознания пробегает мысль, что он расскажет об этом в других письмах, но она настолько мимолётна, расплывчата, что Дин и не замечает её толком. — Сойдёт. Лист отправился в нижнюю полку, а Дин — в кровать. Ну и нервотрёпка. *** В дверном проёме показывается тёмная макушка, а следом за ней — сонный Винчестер в халате. — Утречка. — Доброе утро, — Сэм отвлекается от тостера, поворачиваясь к брату, и окидывает того беглым взглядом. Сонные глаза с тёмными — к сожалению Сэма — мешками, залёгшими под ними. Взлохмаченные волосы и небрежно завязанный халат, поверх чёрной футболки. Дин выглядел уставшим, и на удивление, проснувшимся слишком рано — рано для него. Сэм уже успел сходить на пробежку и принять душ. Он всегда был ранней пташкой, что нельзя было сказать о Дине. Подавив сочувствующий взгляд, Сэм нацепил на лицо тёплую улыбку. — Как спалось? — Как младенцу, — тускло отзывается Дин, и Сэм поворачивается обратно к уже успевшим приготовиться тостам. — Что у нас сегодня на завтрак? — Дин даже не дожидается ответа, подходя к брату вплотную, и заглянув тому за плечо, ловко подцепляет поджаристый ломтик хлеба, и зажимает его в зубах. Сэм на это лишь беззлобно хмыкает. — Думаю, ты уже и сам догадался, — отвечает он, доставая две тарелки для них с братом. — Гумаю ти уже и сям догадялся, — передразнивает Сэма Дин, параллельно наливая себе кофе. Ему даже стараться не пришлось — тост в зубах сделал всё сам. Сэм оглядывает Дина беззаботным взглядом, и ставит две тарелки на стол, кладя на свою свежеприготовленный тост. Спустя полминуты, Дин опускается напротив, держа в руках две кружки кофе, в зубах — уже успевший размякнуть хлеб, и банку арахисовой пасты под мышкой. Усевшись, он ставит всё на стол, и наконец, достаёт тост изо рта. Сэм первый тянется к банке с пастой, и начинает называть её на хлеб. — Чем сегодня займёшься? — Не знаю, — честно отвечает Дин, делая первый глоток. Горячая жидкость приятно разливается по горлу, оставляя за собой горький привкус. — Может, поваляюсь в своей пещере, и осилю марафон каких-нибудь фильмов. Сэм легонько толкает банку к Дину, и теперь уже он обильно смазывает пастою тост. — А ты? — не поднимая глаз, спрашивает Дин. Сэм подносит тост ко рту, делает первый укус, и параллельно обдумывает вопрос брата. Ответ находится не сразу, и прожевав кусок — Сэм бы ни за что не позволил себе говорить с набитым ртом — задумчиво отвечает: — Наверное, почитаю что-нибудь, а вечером хотелось бы прогуляться. Непривычно жить без охоты, да? Без апокалипсиса, без Бога, стирающего всё живое на свете. Как… обычные люди. Дин издаёт невнятный звук с набитым ртом, видимо, соглашаясь. Дожевав, произносит: — Мы всё ещё можем охотиться, Сэм, — брат поднимает на него глаза, — хотя бы иногда, для профилактики. Считай, бесплатный фитнес. — Давай хотя бы не сейчас, — фыркает Сэм, — мы заслужили отдых. Ты заслужил. Дин одаривает его нечитаемым взглядом. Остаток завтрака проходит в тишине. Позавтракав, и сходив в душ, Дин реализует свой план, и заваливается в пещеру Дина. Холодное пиво оказывается в руках, а он сам — в кресле, напротив телевизора. Хорошо, что лесная нимфа успела починить его прежде, чем упорхнуть в свой лес. Дин включает его, мотает каналы, пока не находит какое-то странное кино, в котором узнаёт одного из смутно знакомых актёров, и решает оставить. Всё равно он не собирался толком вслушиваться. Жидкость в бутылке медленно исчезает, а Дин засыпает. С учётом того, что он только недавно встал, это кажется странным, а ещё, раздражает. Дину кажется, что ему что-то снилось. Он не помнит ни событий, ни лиц, ни темы. Просто знает, что сон был. И не самый приятный, ведь утром Винчестер, проснувшись, был весь в поту, и такой уставший, словно и не спал вовсе. Да ещё и встал рано. Дин просто собрал комбо из всех ненавистных ему вещей. Дин мотает головой, отгоняя сон, делает ещё один глоток. Что ему теперь делать? Вопрос крутится в голове, как фильмы на старой плёнке. Охота была всей его жизнью, и как бы Дину иногда не хотелось от неё отдохнуть, бросить её насовсем он не мог. Но Сэм был прав: Дин пока не готов. Он не сказал этого, однако это легко можно было прочесть в его глазах. Может, Сэм этого и хотел? Дин усмехнулся. Волнение брата и согревало, и раздражало одновременно. Ещё и про письма свои рассказал… Дин утыкается взглядом в бутылку, прокручивая её в ладони, разглядывая этикетку. Хмыкает, обдумывая что-то, и за раз осушает оставшееся на дне. Отставляет бутылку на пол, и поудобнее устраивается в кресле. Человек с телевизора смотрит прямо на него, как в душу, ей богу. Дин осекается. Упоминать этого придурка, даже в приевшихся фразах, не хочется. Человек отворачивается, Дин прикрывает глаза. Первое, что Дин видит, когда медленно разлепляет сонные глаза — выключенный телевизор. Второе — отсутствие пустой бутылки. Трёт глаза, ещё не до конца проснувшись, и мысленно подмечает, что Сэму стоило ещё накинуть на него плед, как заботливой мамочке. Беглый взгляд на часы — пол седьмого вечера. Дин раздражённо потирает переносицу, перемещаясь пальцами в волосы. Проспал где-то часов семь, не меньше. Поднявшись, Винчестер вылезает с кресла, потягивается, зевая. Надо заняться чем-то полезным, а то день пройдёт вообще впустую. Дин даже одного фильма не осилил. Дин медленно перебирается по бункеру, даже не зная, куда держит путь. Это место хранит в себе много воспоминай, Дину оно нравится, правда, но, когда в нём всего лишь два человека и собака, он кажется таким огромным, словно замок, а Дин в нём — ничтожный мальчик-с-пальчик. Когда-то, бункер был наполнен людьми. Они струились по нему, создавая собой образный механизм, где каждый обитатель — шестерёнка, которая поддерживала работу. Шестерёнки не были незаменимыми, механизм продолжал работать и без них, однако потерю деталей явно ощущал. Поломки всегда несли за собой убытки. Даже люди, которые подолгу здесь не задерживались, лишь иногда навещая Винчестеров, были желанными гостями здесь. Бункер всегда был готов принять всех, кто своей искренностью одарял братьев. Да и не только искренностью. Все люди, — и не только — которые хоть раз бывали в бункере, сейчас бежали по воспоминаниям Дина, словно на беговой дорожке. Бежали, пока Дин не дошёл до кухни. В глаза бросается пустой стол, и невольно вспоминается, как когда-то, — кажется, словно прошли годы — здесь сидела дружная семья, распивая пиво и разговаривая обо всём на свете. Дину вспомнился Джек. Малец сейчас стал новым Богом, поднялся по карьерной лестнице называется. И Дин искренне был ему благодарен. У них были натянутые отношения, не сказать, что Винчестер чувствует стыд, или типа того. Он не чувствует ничего, абсолютно ничего. Он просто защищал свою семью, и Джек виделся ему угрозой. Поначалу. Потом стало лучше. Пацан заслужил уважение своими поступками. Дин уважал его, и даже оттаял, до того момента, когда Мэри… Мэри. Мама. Дин прикусывает язык, давая сигнал своим мыслям, чтобы заткнулись. Ведь они понеслись в совершенно другое русло, в которое вступать босыми ногами не хотелось. Холодно и зябко. Дин подходит к раковине, и омывает лицо ледяной водой, параллельно напиваясь ею, упиваясь. Радует, что над раковиной не было зеркала. Дин не хотел бы сейчас видеть своё отражение. — Ты проснулся, — доносится откуда-то со входа. — И тебе привет, — хмыкает Дин, поворачиваясь к брату. Тот стоит, опёршись о дверной косяк, со скрещёнными на груди руками. — Как долго я спал? — Не знаю. Я зашёл к тебе в часа два, с закусками, думал присоединиться к просмотру, а ты уже дрых, развалившись в кресле, как сорокалетний холостяк. — Я и есть сорокалетний холостяк, Сэм, — лёгкая улыбка трогает губы. Брат возвращает её в ответ. — А ты чем занимался? Книжки свои читал? — Именно, — глухо отвечает Сэм, параллельно поднимая руку в сторону, и начиная водить ею в воздухе, описывая что-то. — Ну, и ещё пополнил наш запас продуктов, и погулял с собакой. — О, крутяк, — отзывается Дин. — Мы с тобой прям как женатая пара, Сэмми. Может, ты мне ещё и пирог купил? Сэм хмыкает на издёвку Дина, но всё же легко улыбается. — Загляни в холодильник. Дин и не думает перечить. В два шага оказавшись около холодильника, открывает его с предвкушением. Он забит продуктами, но Дина это не волнует, его взгляд цепляется за верхнюю полку, на которой стоят три пирога. Дин довольно облизывается, и тянется к одному из них. Через минуту, он уже активно уплетает его, опираясь поясницей на столешницу. Чудо, неожиданно пришедший на кухню, тёплым носом трётся о Диновы штаны, и жалобно скулит. Дин ворчит, что это его пирог, и мол, собакам такое нельзя, наверное, и Сэм убьёт его, если тот даст ему хоть кусочек. Сам Сэм тепло улыбается, наблюдая за этой картиной. — Дин, давай съездим на рыбалку. Дин отрывается от пирога и собаки, поднимает на брата недоумённый взгляд. — Сегодня? — спрашивает неуверенно. — Сейчас. Дин молчит пару секунд, бегая взглядом по лицу Сэма, потом смещается обратно на собаку. Медленно вздыхает, но быстро и судорожно выдыхает. — Знаешь, а поехали. — Сэм улыбается. — Через пятнадцать минут в холле. *** — Я наловил больше, ты же в курсе? Дин раздражённо вздыхает, и крепче руки на руле сжимает. — Сэм, фишка рыбалки в том, чтобы расслабиться, и проникнуться атмосферой, а не рыбы побольше наловить. — Ага, только для тебя, — усмехается он. — Какой рыбак приезжает на рыбалку, чтобы расслабиться, а не рыбы наловить? — Отец, — ровно отвечает Дин. — Да и одно другому не мешает. Сэм фыркает, но ничего не говорит. Рыбалка прошла отлично, они с Дином приехали на какое-то озеро, вдали от города, дабы побыть в тишине, насладиться природой. Купили по бутылке пива, и немного снеков. Сэм старался наловить побольше рыбы, Дин же просто расслабиться. Оба достигли своей цели. После рыбалки осталось приятное послевкусие, не такое, как после удачной охоты, скорее, как после тихой посиделки с друзьями. И Дин не мог не признаться себе, что это ощущение вскружило ему голову. Он не знал, чего ему сейчас хотелось больше: забыться сном, отдохнуть, после приятного времяпровождения, или отправиться на охоту, отрубая десятки голов кровожадным тварям. Хотелось всего и сразу. Но вместо этого, Дин крепче руки на руле сжимает, и просто ведёт Детку по дороге, отбрасывая все мысли и чувства на задний план. За окном уже давно сгустились сумерки, принеся за собой приятный ночной воздух. В чернильном небе светилась луна, озаряя своим светом путников, кои не спали в ночи. Дин и Сэм были одними из них. Хотя брат уже сдавал позиции, начиная слегка посапывать на пассажирском сидении. Оказавшись около бункера, Дину пришлось будить уже так прилично задремавшего брата, и тащить рыболовные припасы вместе с их уловом в бункер. Сэм плёлся за ним, как сонная муха, желая поскорее оказаться в постели. Даже на душ сил не было, с учётом того, что они оба пропахли рыбой, тиной, и морской водой. Разгрузив вещи, Сэм буркнул что-то на прощание, и юркнул в свою комнату. Дин же решил не отказывать себе в удовольствии понежиться под горячими струями воды, да и спать ему не очень-то и хотелось. В душе он задерживается дольше, чем планировал, позволяя воде смыть не только наружную грязь, но и внутреннюю. Хотя, от такого количества грязи, которое пропитало Дина изнутри, отмыться невозможно, как ни старайся. Комната встретила его тишиной, которую разбавлял мирно сопящее Чудо на кровати. Собака довольно прильнула к руке, принимая ласку, когда Дин потрепал её по макушке. Взгляд бродил по комнате, и остановился на письменном столе. Пару секунд подумав, Дин словил себя на мысли, что хочет сказать Касу ещё кое-что. Он клянётся себе, что это будет последнее письмо, а руки тем временем блуждают по полкам, доставая всё необходимое. Сегодня начинать было куда легче, ручка сама ложилась в руку, вела буквы, строчки, Дин лишь старался поспевать за ней. И вот, первые строчки были готовы, как за мгновенье: «Кас. Пишу тебе снова, ведь вчера не успел ещё много чего сказать, однако я даже не знаю, с чего начать. В моей голове столько мыслей, которые я толком и сформировать не могу, что уж говорить о том, чтобы описывать это. Ты этого никогда не увидишь, поэтому скажу: я усмехаюсь. По-доброму, правда, но неважно». Дин крутит ручку — привычка, которую он особо и не замечал никогда — и думает. Думает о том, о чём бы поведать Касу сегодня. Ответ находится быстрее, и Дин недовольно вздыхает, однако начинает медленно выводить буквы, давя на ручку сильнее, чем положено: «Кас, слушай, всегда хотел спросить: почему ты стал работать с Кроули? Почему оставил душу моего брата в Клетке? Почему сломал стену в его разуме? Почему не рассказал обо всём мне? Почему не попросил о помощи? О, давай я отвечу на все эти вопросы так, как это сделал бы ты. Дин, у меня не было выбора. Дин, это сложнее, чем ты думаешь. Дин, так было нужно. Дин, ты бы не понял. Дин…». Ручка не выдерживает, разливая по листу небольшое чернильное пятнышко. Дин чертыхается, оказавшись перемазанным в чернилах. На автомате чешет нос, вымазывая и его. Чудо, подскочивший от этих криков, был единственной причиной, по которой лист был не разорван в приступе агрессии на миллион частей, оказавшись в мусорном ведре. — Прости, приятель, разбудил я тебя? — виновато произносит Дин, и получив в ответ жалобный скулёж, прикрывает глаза. Хоть не додумался потереть переносицу, и на том спасибо. Дин со скрипом отодвигает стул, и в два шага оказывается у прикроватной тумбочки. Стараясь ту не перепачкать, осторожно копается в полках, и наконец находит — пачка слегка засохших салфеток, закинутая сюда как раз на такой случай. Идти в ванную было лень, да и Чудо поплёлся бы за ним, а тревожить пса ещё больше не хотелось. Кое-как обтёршись, — на руках и носу всё равно остались слегка синие, засохшие пятнышки — Дин опять садится за стол, не забыв прихватить с собой новую ручку — старая покоилась в мусорном ведре. Чернильная клякса засохла, оставляя после себя тёмно-синее пятно, которое замазало последнее слово, и немного, предыдущее. Плачевно, но не критично. Дин решает продолжить писать, совсем не горя желанием начинать сначала, хотя непонятной злости и раздражительности поубавилось, из-за чего свой начавшийся порыв он дописывает не так, как хотел изначально: «А знаешь, неважно. Ты всегда знал, что мне сказать, чтобы я от тебя отстал. Просто знаешь, Кас, я думал об этом постоянно в то время. И за пеленой злости, которая туманила мой взгляд, я чувствовал обиду. Чувствовал себя преданным. Однако со всем этим, я понимал, почему ты так поступал. Ты начал сотрудничать с Кроули, т.к. у тебя действительно не было выбора, тебе нужны были души из чистилища, чтобы навести порядок на небесах. Душу Сэма ты оставил не нарочно, по крайней мере, я себя так успокаиваю, однако из-за этого я не злюсь меньше. Мой брат не тот, кем ты можешь помыкать, и я убью за него, даже тебя, Кас. Видимо, я уже ответил на следующий вопрос. А вот последние два… Знаешь, Кас, когда я узнал всю правду, когда я принял её, — после стольких жалких попыток оправдать тебя — про Сэма, который жил себе припеваючи, пока я играл в семью; про тебя с Кроули; про отсутствие души, про причины, про всё, моей первой мыслью было — почему Кас мне не сказал. Почему не пришёл ко мне с проблемами, которые навалились на него, если я сам делал так постоянно? И даже, когда ты объяснил мне, я всё равно не мог понять. Я злился, обижался, ведь Кас, зачем заходить так далеко — сотрудничать с Кроули, оставлять моего брата в Аду — если я был рядом? Я бы отбросил свою, тогда ещё не успевшую начаться жизнь, и помог тебе. Не могу сказать, что успешно, но я бы попытался, ведь ты моя семья, Кас, а ради семьи я пойду на всё. Однако сейчас я понимаю, почему ты так поступил, правда. Это сложно объяснить, но думаю, я бы поступил точно так же». Дин отнимает руку от листа, и зарывается пальцами в волосы, думает. Стоит ли описывать, что конкретно он понимает? Что понимает, каково это — желать тихой и спокойной жизни самым близким. Что понимает это отчаянное желание попросить о помощи, которое глушится под натиском вины, которая тяжёлым грузом ложится на плечи, стоит лишь только подумать о том, как ты лишишь близкого человека покоя ради себя. Может показаться, что это эгоизм чистой воды, так все думают, однако Дин не думает, но, если бы ему пришлось так поступить, он бы возненавидел себя. Как возненавидел много лет назад, вытащив Сэма из его нормальной жизни, в этот круговорот смертей, крови, и боли. Дин много раз успокаивал себя тем, что это должно было случиться, и даже хорошо, что он оказался там, помогая Сэму пережить травму, и не позволяя ему провалиться в объятья желтоглазого, но легче от этого не становилось. Поэтому со временем, порывы Каса стали понятны, только вот Дин вытащил Сэма не только потому что хотел найти отца, а потому что страдал от одиночества, пожирающего его изнутри. Это не такая важная проблема, от неё не зависела судьба мира, но Дин всё равно не смог с ней справиться. А Кас нуждался в Дине не по собственному желанию, — хотя, может, он совсем немного скучал и по нему самому — а по воле Небес, которым отчаянно требовалась помощь. Но даже тогда, он его не трогал. Ведь такому человеку, как Дин Винчестер, шанс на нормальную жизнь, выпадает раз в сто, а то и в тысячу лет. И Кас просто не позволил бы ни себе, ни Небесам, забрать это у него. Дин решает не описывать то, что по всей видимости чувствовал сам Кас, и продолжает дальше: «И сейчас, когда уже поздно, я хочу сказать тебе спасибо за это. Спасибо за то, что дал мне шанс на нормальную жизнь, даже если нуждался во мне. И прости за то, что не был рядом, когда был нужен». Дин чувствует дикую усталость, неожиданно навалившуюся на него — видимо, лимит энергии исчерпан, а эйфория от сегодняшней рыбалки закончилась. Но ему хочется писать ещё, — говорить — хочется задать множество вопросов, на которые никогда не будет ответа, однако было такое ощущение, что, просто озвучив, а в его случае, написав это, ответ находился сам собой. И на душе становилось так спокойно, словно голова освобождалась, выталкивая из себя мысли, которые не давали покоя столько времени. Стоит признаться самому себе, что методика этого промывщика мозгов, оказалась не такой плохой, какой казалась на первый взгляд. Однако Дину кажется, что как-то быстро он к этому пришёл, — всего лишь на втором письме — и эта мысль как-то неприятно давит на черепную коробку, но ему плевать, и он глушит её в глубинах своего сознания. Сил на продолжение не остаётся, и Дин уже собирается заканчивать, как вдруг, в голову стреляет кое-что, что так долго было взаперти, а сейчас ему открыты все двери, и оно выбирает ту, что ведёт к руке, желая быть записанной на бумаге. И Дин повинуется этому порыву, даже если слова отдаются тупой болью и сожалением, что отголоском лежит на сердце: «Кас, я опять хочу извиниться, видимо, это всё, что я могу. Помнишь, когда я был под действием метки Каина, и избил тебя? Так вот, я не говорил тебе, но это не прошло бесследно. Я видел твоё окровавленное лицо повсюду: в отражении зеркал, в воде, в стёклах машины. Чёрт, да даже когда я закрывал глаза, проваливаясь в дрёму, я видел это. Только вот дело не только в метке, — Дин судорожно выдыхает, успокаивая начинающую подниматься из недр желудка тревогу, — а в том, что она помогла мне понять. Знаешь, я никогда не был хорошим мальчиком, и не скупался на плохие слова, но в один момент, когда я пил в баре, мне закралась в голову одна мысль, после которой я стал прокручивать наши разговоры в голове. И вот, что я понял, Кас — я никогда не был скуп на отвратительные слова в твою сторону. Сколько раз, я срывал на тебе свою злость, сколько раз велел уйти подальше, сколько раз винил тебя в том, что ты пытался спасти меня. Даже и сосчитать не смогу, если честно, зато разы, когда я благодарил тебя, могу. Тогда я не придал этому значения, считая, что всё, что я говорил тебе, было заслуженно. Однако знаешь, когда ты умер, — Дин сглатывает вязкую слюну, отвратительной кислотой расползшуюся по нёбу, — это снова настигло меня. Хах, правильно говорят, что мы ценим что-то, только когда теряем. И хоть это даже не ты, я всё же хочу сказать, что мне стыдно: стыдно за всю ту злость, что я холодным дождём обрушивал на тебя каждый раз. За слова, которые выкрикивал тебе в лицо. Не за все конечно, стоит извиниться, ведь иногда ты действительно вёл себя как придурок, но семья — на то и семья, чтобы прощать друг друга. Вот и я надеюсь, что ты простишь меня». Выводит последнее предложение Дин аккуратно, каждую буквочку, словно пропись. А когда заканчивает, бросает беглый взгляд на часы, — половина шестого утра — подрывается со стула, и плюхается на кровать, даже не удосужившись убрать письмо в полку. Чудо подползает ближе к его ногам, утыкаясь носом в бедро. Впервые за последние несколько недель, Дин спит глубоким и спокойным сном. *** — Дин, ты спишь? — три негромких стука, отсутствие ответа, и Сэм юркает в комнату, натыкаясь взглядом на Дина, который звездой распластался на кровати, обнимая руками подушку. Его поза не изменилась с утра, когда Сэм заходил к нему, чтобы забрать Чудо на пробежку. Сэм бросает быстрый взгляд на часы — почти три часа дня. Это было слишком поздно даже для Дина. И сиди гадай, брату снятся тягучие и липкие кошмары, из которых он не может выбраться, или он наконец отпустил себя, позволяя уставшему телу и мозгу отдохнуть. Кинув взгляд на его расслабленное, слегка сопящее лицо, Сэм сделал ставку на второй вариант. Он собирался подойти к Дину, дабы накинуть сползшее одеяло, которым он сам сегодня его и укрывал, как вдруг взгляд зацепился за слегка помятый листок, одиноко лежащий на столе. Сэм в два шага преодолел расстояние между входной дверью и письменным столом, однако, когда взгляд мимолётом прошёлся по первым и последним строчкам на листе, отвернулся. Письмо. Это было письмо. Дин действительной написал письмо. Сэм ещё вчера хотел поинтересоваться на этот счёт, но решил не трогать брата, понимания, что тот расскажет что-либо только в том случае, если сам того захочет. Однако тот факт, что Дин всё-таки принялся писать, разжигал в Сэме смешанные чувства: радость, грусть, восхищение, жалость. Ведь если Дин всё-таки пересилил себя, и решил попробовать, это означало только то, что это был последний вариант. Он бы в жизни ни сел писать такую ерунду, — Дин не озвучивал этого, однако Сэм знал его слишком хорошо — если бы был другой вариант. Любой. Значит, брату настолько херово, — или безразлично — что он пошёл на этот шаг. Это вводило Сэма в лёгкую печаль, заставляя сердце сжиматься от боли, однако, одновременно с этим, поселяло в нём отголосок надежды, что Дин выкарабкается, что это поможет ему. Его старший брат всегда был сильным, и всегда мог собрать себя по кускам, после очередной поломки. Даже если после этого он был уже не таким, словно подлатанный заяц, с одной пуговицей-глазом, лоскутом ткани на брюхе и проплешиной в ухе. Сэм гонит от себя эти мысли, и накрыв брата, собирается уже скрыться за дверью, как вдруг до ушей долетает тихий, сонный, и слегла хриплый голос: — Сэмми… — Сэм оборачивается, встречаясь глазами с затуманенным взглядом Дина, и улыбается. — Воды принести? Дин кивает, не желая разлеплять сухие губы. Когда Сэм скрывается в коридоре, поднимается в сидячее положение, потягиваясь, и хрустя костями. Вылезать из тягучей неги сна не хотелось, однако внутренние часы яро звонили в свои колокола далеко не в первый раз. Дин опускает взгляд: Чудо активно трясёт хвостом, довольно скулит, и иногда погавкивает. Дин хлопает рядом с собой пару раз, а псу дважды повторять и не надо. Теперь он вылизывает лицо Дина, находясь в крепких объятиях. В комнату заходит Сэм, и отдаёт Дину стакан воды. Тот осушает его за пару глотков. — Ощущение, слово я вчера по барам шлялся, а не рыбу ловил, — кряхтит Дин, ловя улыбающийся взгляд Сэма. — Такое бывает, после долгого сна, — спокойно отвечает он. — В холодильнике еда и пиво. Развлекайся. — А ты куда? — Мне вдруг неожиданно написал старый друг, — Дин непонятливо смотрит, и Сэм поясняет, — из колледжа, — брат понятливо хмыкает, отводя глаза. — Предложил встретиться, всё-таки, столько лет прошло. Вот я и согласился. — Ясно, — ровным тоном произносит Дин. — Удачно тебе повеселиться, Сэмми, только не притащись домой бухим в хлам, или, хотя бы просто, притащись. Сэм закатывает глаза, и направляется к выходу, кидая напоследок: — Ты тоже сильно на спиртное не налегай, тебе всё-таки уже не двадцать, — и скрывается за дверью, оставляя ту приоткрытой. Дин лежит пару минут, прожигая взглядом потолок, собирая по кускам сонное сознание, и наконец встаёт, с целью найти на кухне что-нибудь перекусить. Уже сидя за столом, и уплетая какой-то сэндвич с беконом, Дин размышляет о снах, а вернее, о сне. Он был яро уверен, что ему что-то приснилось, и первые секунды после пробуждения, призрачные остатки крутились в голове, но после разговора с Сэмом, улетучились, растворились, словно морская пена. И Дин не понимал, почему ему так отчаянно хотелось вспомнить. Просто ощущение, что это что-то важное, маленьким червячком точило ему мозг, и он активно напрягал его, дабы вспомнить хоть что-то. Успехов не было, и Дин забил на это, решив, что если он не может вспомнить, значит это ему и не нужно. На смену размышлениям о сновидениях, пришли мысли, чем бы ему заняться сегодня. С одной стороны, стоило бы навести порядок в архивах Просвещённых, которые за последние пару лет так спутались из-за Винчестеров, что с ходу ничего и не найдёшь. С другой, заниматься уборкой не хотелось от слова совсем. Жизнь без охоты, апокалипсисов, и спасения мира, оказалась куда скучнее, чем есть на первый взгляд. Когда Дин жил с Лизой и Беном, это ощущалось по-другому. У него была нормальная, среднестатистическая семья, которой Дин отдавал всего себя. Была работа, где за тобой смерть по пятам не ходит. Был приятный домик, с зелёной, подстриженной лужайкой. Если не считать кошмаров и отчаянных поисков возможностей вытаскивания брата из Клетки, всё было почти идеально. Сейчас всё было иначе. Из семьи у него остался только Сэм. Дин любил брата, правда любил, однако даже тот не мог заполнить щемящее чувство одиночества и пустоты. Хотя Дин был благодарен, что после всего, у него остался кто-то ещё, и не просто кто-то, а брат. Просто за последние годы, он так привык к обилию людей, окружавших его. Он и не помнил, когда они с Сэмом последний раз оставались совсем вдвоём. Мэри, Джек, Бобби из другой вселенной, Джоди и Донна с девочками, Ровена, даже Кроули, Кас. По Касу и маме Дин тосковал, наверное, больше всего. Всё-таки, они семья. И если Мэри была с ними всего ничего, пару лет, — в их длинной жизни это толком ничего не значило — то Кас был почти с самого начала. Он был их ангелом-хранителем, — как бы глупо это не звучало — другом, братом. Он столько раз вытаскивал Винчестеров из разных передряг, в некоторые из них, они конечно попадали по его вине, но кто не без Греха. Он столько прошёл вместе с ними, что казалось, что Кас… прирос к ним. Стал третьим Винчестером, или типа того, продолжением. Он дополнял вспыльчивого Дина и требовательного Сэма. Без него было как-то не так, даже если братья и умели жить вдвоём. Дин задумался, что ведь Сэм и Джек даже не попрощались с Касом, по его вине. Это ему он зачитал свою прощальную речь, и умер за него, прям как в дешёвой мыльной опере. А Сэму и Джеку пришлось слушать скупое объяснение Дина, куда делся их любимый отец и друг. Вина новым весом придавила плечи. Не то чтобы она отпускала его до этого. Дин винил себя в смерти Каса, просто никогда не рассматривал это под таким углом, и теперь у него есть новая почва для размышлений и обвинений. Правильно говорят, Дин Винчестер может лишь упиваться жалостью к себе, и к своей никчёмной жизни. Стало противно. Захотелось сплюнуть неприятную горечь на языке, которой оседали мысли на нём. Доев сэндвич, Дин решает, что всё-таки займётся уборкой сегодня. Хотелось разгрузить голову, а вместе с ней и архивы. *** Сэм возвращается часов в одиннадцать, оповещая громкими, нескладными шагами о своём присутствии. Дин отрывается от ноутбука, поднимая взгляд на лестницу, по которой неуклюже спускался брат. — Хэй, а вот и наш гуляка вернулся, — в голосе слышится улыбка. Осилив бесчисленное — по мнению Сэма — количество ступенек, он оказывается около стола, и опираясь о него рукой, произносит: — Дин, я спать. — А душ ты не хочешь принять? От тебя несёт за километр — с насмешкой произносит Дин. — Как прошло-то хоть? — Неплохо, если не считать того, что я наслушался о жизни, которую упустил, — икая, отвечает Сэм. Взгляд цепляется за бутылку пива, стоящую рядом с ноутбуком, и Сэм уже намеревался потянуться к ней, как вдруг другая рука перехватывает её, ставя на пол. — Воу-воу, тебе уже хватит, — нервно говорит Дин, поднимаясь со стула. — Так, пойдём-ка доведём тебя до комнаты, а то гляди, свалишься где-нибудь на полпути. Сэм фыркает, но всё же принимает помощь брата, подцепив того под локоть. Проходя коридоры бункера, Дин думает о словах брата. Жизнь, которую он упустил… Да, Сэм ведь хотел жить нормальной, обычной жизнью. С женой, детьми, и собакой. Быть юристом. А в итоге он живёт с братом, без детей, зато с собакой. Дин усмехается. Ребёнок у них так-то был, до недавнего времени, пока не стал новым Богом. Своеобразная потеря, как никак. Дин вроде бы давно смирился с мыслью, что не видать его брату нормальной жизни, однако, что-то побудило его это сказать, даже если Сэм потом этого не вспомнит. — Мне жаль, что из-за нашей проклятой работы, ты сейчас здесь, а не в своей идеальной жизни. Сэм поднимает на него затуманенные глаза, и немного подумав, отвечает: — Дин, ты меня не так понял, — язык не слушался, придавленный тяжестью выпитого спиртного. — Да, я послушал о жизни, которой не получил, однако это не значит, что меня не устраивает моя нынешняя, — Дин затаил дыхание, слушая приглушённую речь Сэма. — В моей жизни есть охота, благодаря которой я спасаю людей. Да, я ненавидел её всю жизнь, может, и сейчас ненавижу. Однако одновременно с этим и люблю. Я не знаю, как объяснить. В детстве я этого не понимал, однако сейчас… сейчас я понимаю, что мне это нравится, действительно нравится охранять чужие жизни. И что самое важное, в моей жизни есть ты, а большего мне и не надо. Дин ничего ему не отвечает, а лимит слов Сэма исчерпан на сегодня. До комнаты они доходят под звук бессвязных шагов Сэма. Доведя брата до кровати, Дин вместе с псом вернулся в комнату. Время было не сильно позднее, по крайней мере для него, который последние дни ложился не раньше четырёх часов. Дин бросил взгляд на стол, где покоился одиноко лежащий листок бумаги, который он забыл положить в полку. Подойдя к столу, Дин подцепляет его ловким движением, и держа в руках, размышляет. Он уже свыкся с мыслью, что напишет больше, чем одно письмо, однако сегодня писать как-то не хотелось. Усталость, скопившаяся за день, была не столь велика, но всё же рука не тянулась, не было желания. Засунув лист в полку, Дин в два шага оказывается около кровати, нацепляет наушники, и закрывает глаза. Чудо тут же оказывается под боком. Дин мягко поглаживает его по голове, и размышляет о словах Сэма. Когда-то давно, лет так пятнадцать назад, когда они вновь стали охотиться вместе, после долгого перерыва, искать отца, Дина поедал страх. Страх, что это всё временно. Что это так, на пару охот, и Сэм обратно вернётся в свой Стэнфорд. Он знал, что месяца три у них есть точно, на крайняк полгода, ведь Сэму нужно было оправиться от Джессики. И видит — или уже нет — Бог, Дин так корил себя за мысли, что в какой-то степени был рад такому стечению обстоятельств. Нет, конечно, он не желал смерти Джесс, которую едва и знал, и которая была любимой девушкой его брата, но всё-таки, именно её смерть стала толчком возвращения Сэма к охоте, а соответственно и к семье. Дин понимал, что она умерла бы в любом случае, как потом объяснил Азазель, и всё-таки, какая-то часть Дина была так рада, что брат вернулся к нему, хоть и при таких обстоятельствах. Хотя, чувство вины за эти мысли было сильнее этой никчёмной радости, да и на него наслаивалась ответственность за смерть девушки. Ведь как никак, если бы Дин не приехал к Сэму в ту ночь, кто знает, может Джессика пожила бы ещё годик-другой. А тут, какая удобная подвернулась возможность демонам — приехал брат, вызвал на охоту, осталось только дать толчок особенному мальчику, и дело в шляпе. Периодически, Дин даже хотел искать отца подольше, ведь на подкорке сознания сидела мысль, что стоит его найти, убить желтоглазого, и всё, Сэм опять оставит его, вернётся к своей, нормальной жизни. Нет, Дин любил отца, безумно любил, и беспокоился, однако, когда они получили от него звонок, наконец увиделись, и отец опять оставил их, Дин понял, что с ним будет всё более-менее нормально. И поэтому он так хотел хоть немного продлить эти беззаботные деньки охоты с Сэмом, когда они — он — ждали очередного приказа. А потом отец умер, и всё кануло в лету. Дину было всё равно, оставит его Сэм или нет, он знал одно: он не оставит его. Не теперь, когда младший брат остался единственной семьёй, а также, так сильно нуждался в защите, хоть и никогда не признавал этого. Это было своего рода долгом перед покойным отцом — защищать Сэма. Он, конечно, делал это всю свою сознательную жизнь, однако, когда отец дал приказ, — спаси или убей — Дин знал, он выполнит этот приказ. И выполнит по-своему. Он спасёт брата, чего бы ему это не стоило. И ведь действительно, продал свою душу, отправился в Ад, только бы спасти младшего брата. А потом его вытащил Кас. Дин открывает глаза как-то слишком резко, и думает, что на него опять снизошло это чёртово чувство. Люди, наверное, зовут это вдохновением, но Дин ощущал это по-другому. Вдохновение — это когда ты так ждёшь какой-то порыв фантазии, дабы что-то сделать, и когда оно наконец приходит, ты счастливый бежишь записывать его, чтобы не упустить, схватить за хвост, и выжать из него всё до последней капли. У Дина же это было словно обязательством, долгом. Если это чувство появилось — садись пиши, а хочешь ты этого или нет, уже неважно. И Дин, как хороший солдат, повинуется этому долгу, садясь за стол, и доставая чистый лист. Он чётко знал, кому сегодня посвятит это письмо. Усмехнувшись своим мыслям, он принялся выводить первые слова: «Сегодняшнее письмо будет написано не Касу, извини приятель. Кастиэль, это Дин, парнишка, которого ты вытащил из Ада. Думаю, мне есть что тебе сказать, хоть я и никогда не думал об этом под таким углом. Начну с того, что ангелы, серьёзно? Когда я только тебя увидел, в том понуром, но защищённом складе, я не мог в это поверить. Да что там, я не хотел верить. Знаешь, у меня было столько мыслей по этому поводу, если ангелы всё-таки существуют, то почему они оставили нас? Почему они позволили человечеству, а в частности моему брату, который души в этих крылатых созданиях ни чаял, так страдать? Почему они позволили накачать его демонской кровью, почему дали его любимой умереть? Почему они выжгли глаза Памеле, которая всего лишь хотела помочь? В моей голове просто не укладывалась эта мысль. Ну и самое главное, что мелькало на периферии сознания: почему они помогли мне? Почему они вытащили меня, захудалого человечишку, с Ада? Чем я заслужил это? Тогда, ты спросил у меня, Кастиэль, нет, даже не так, ты сказал, что я считаю, что не заслуживаю спасения. И под пеленой страха и опасений, мне стало смешно. Действительно смешно. А почему я должен был заслуживать спасения? Я спасаю жизни? Я оставил мечты и нормальную жизнь ради охоты? Брось, Кастиэль, так живут миллионы охотников. Они оставляют абсолютно всё позади, дабы служить своей единственной цели. В этом смысле, мы даже похожи на вас, ангелов, — усмехается Дин. Общаться с Кастиэлем было странно. Это кажется таким давним и далёким, словно в прошлой жизни. — И всё-таки, из числа возможных, ангелы обратили свой взор именно на меня. Злость и непонятная тревога смешались во мне. Я не верил до последнего. Тогда, ты сказал мне, что чудеса случаются, и знаешь, Кастиэль, спустя какое-то время, я даже стал верить в это. Что наконец-то, наконец-то силы всевышние обратили на мою проклятую семью внимание. Пока я не узнал, зачем меня вытащили на самом деле. И ведь там всё неоднозначно, то ли чтобы остановить Апокалипсис, то ли чтобы начать. И всё-таки, вытащили меня с какой-то целью. И ведь, это меня в какой-то степени даже успокоило, но и вместе с этим, разочаровало. В моей жизни всё стабильно, нет мне спасения, но в какой-то период, совсем на немного, я поверил, что действительно заслуживаю быть спасённым. Но сейчас не об этом, я же не жаловаться пришёл. Мне всегда было интересно спросить у тебя, Кастиэль, почему ты предпочёл людей ангелам? Не пойми меня неправильно, люди будут получше вас, пернатых, но всё-таки я тогда этого не понимал. Сначала меня ввела в ступор Анна, которая пала, оставила свои силы, дабы стать человеком. Я действительно не мог понять, как столь могущественное существо, решило стать обычным смертным. А потом ты. Конечно, это произошло не сразу, но со временем, ты стал предавать Небеса, и помогать нам, людям. Как тогда, когда ты помог мне сбежать от Захарии, чтобы я успел помешать Сэму убить Лилит. Я конечно не успел, но суть не в этом. Ты решил помочь именно людям. Не дать начаться Апокалипсису, чтобы они не стёрлись с лица земли. Я действительно не понимал, почему все ангелы пошли против нас, а ты один такой особенный, решил помочь? И в то время, признаюсь, я постоянно ждал подвоха. Что в один момент ты отвернёшься от нас, предашь. Что вся эта напускная дружба всего лишь брехня, дабы втереться мне в доверие. Наверное, я боялся повторения ситуации с Сэмом и Руби. Ох и потрепала она нам нервы в своё время, особенно Сэму. И всё-таки, никакого предательства не было. Ты, действительно… выбрал людей. Наверное, именно благодаря тебе, Кастиэль, я поверил, что ангелы не только придурки, как ты сказал мне изначально. Не только Божьи солдаты, у которых нет чувств и эмоций, которые лишь слепо подчиняются приказам. Хотя, может, это только ты таким бракованным вышел, — Дин беззлобно усмехается, представляя выражения лица Кастиэля, если бы он сказал ему это вживую. К счастью или к сожалению, такой возможности уже не представится. — Так что знаешь, Кастиэль, я рад, действительно рад, что ты был первым пернатым, которого я повстречал, — естественно, не беря в счёт Габриэля. Дин решил не указывать это, всё-таки, на момент его эры Трикстера, он не знал, что этот шут — Архангел. — И я хочу сказать спасибо, что ты выбрал людей, а в частности нас с братом. Спасибо, Кастиэль, за то, что стал Касом». Дин выводит последние слова, и окидывает письмо взглядом. Оно выглядит лучше, чем предыдущее: почти ровный наклон букв, никаких клякс, или слишком жирных слов. Такое письмо даже отправить не стыдно, если бы было, кому. Дин улыбается. После такого странного, сумбурного текста, осталось приятное послевкусие, правильное. Наверное, это чувство после удовлетворения вдохновения, или после выполнения долга, он не знает, и, если честно, знать не хочет. Ему просто в какой-то момент захотелось написать письмо именно Кастиэлю, а не Касу, словно эти двое были разными личностями. Для Дина так и было. Кастиэль был холодным солдатом, только учившимся познавать мир людей, понимать их. Кас же — его усовершенствованная версия. И пусть многие скажут, что Кас — провальная версия того Ангела, которым он когда-то был, Дину так не кажется. Ведь именно человечность делает нас людьми. Понимание и сострадание превращает нас из бездушных машин, в то, что можно назвать личностью. И Кас обрёл свою, спустившись на землю. Дин кладёт письмо в полку, к другим, и довольный ложится спать. Перед полным погружением в сон, ему не даёт покоя мысль, как же всё-таки хочется поговорить с ангелом лично. Утро для Дина начинается на удивление бодро: он проснулся раньше Сэма, что неудивительно, с учётом того, в каком состоянии тот вчера припёрся; принял холодный душ, просыпаясь окончательно, и сходил с собакой на пробежку. Когда Сэм проснулся, и сонный поплёлся на кухню, Дин уже доедал остаток завтрака, попивая уже успевший остыть кофе. Увидев появившегося в дверном проёме брата, Дин ухмыльнулся. — С добрым утром, гулёна. Как спалось? Сэм раздражённо окидывает Дина взглядом, держась за голову. Та раскалывалась, словно яичная скорлупа при варке. Во рту было сухо, как в пустыне, а глаза слезились. — Прекрасно, — чуть ли не шипит. Дин усмехается, возвращая своё внимание к чашке. — В морозилке есть минералка, неплохо помогает от похмелья, — не поднимая глаз, говорит он. Сэм ничего на это не отвечает, однако в три тяжёлых шага дойдя до холодильника, всё-таки достаёт оттуда литровку газированной воды, и жадно припадает к ней губами. — Слушай, а ты как вчера домой-то добрался? — В плане? — Ну, ты был просто в стельку, вряд ли бы смог нормально вести машину, — и тут Дина словно озарило. — Стоп. Сэм, где Детка? Сэм, придерживая рукой голову, и всё ещё хлебая минералку, пытается вспомнить. События вчерашнего дня обрывочные, получалось выцепить отдельные куски, но никак не целую картину. Вот он едет на встречу, вот он сидит с приятелем баре, вот он подносит ко рту первую стопку. И вот он уже в бункере, ползёт в свою комнату, облокачиваясь на Дина, и что-то бормоча тому на ухо. Хотя, что-то ещё вспомнить получилось: домой он ехал на такси. В голове мелькнула картинка, где он, облокотившись на холодное стекло, рассматривал быстро сменяющийся пейзаж за окном. Также он помнил, что назвал не точный адрес бункера, а где-то поблизости, и выйдя с машины, ещё полчаса добирался него. Голова заболела ещё сильнее от такого интенсивного напора мыслей. — Алло, Сэм, приём, — Дин пощёлкал пальцами в воздухе, привлекая внимание брата, — где моя машина? — С учётом того, что я добирался на такси, думаю, на стоянке около бара, — раздражённо произнёс Сэм, делая ещё один глоток. — Прекрасно, просто замечательно, — выдохнул Дин, потирая переносицу. — Почему ты сразу не поехал на такси? Зачем машину было брать? — Я не думал, что буду так много пить. Дин беззлобно усмехается. За машину было конечно обидно, но ругаться с братом не хотелось. Слишком хорошее настроение было для этого. Дин поднялся, отряхнулся, и подойдя к брату, положил руку ему на плечо. — Ладно, бедолага ты, скажи мне, что за бар. Съезжу, заберу свою Малышку. Сэм удивлённо посмотрел на брата, не ожидая такой реакции. Он уже был готов к ругани, и решил действовать на опережение, первым показывая раздражительные нотки в голосе. Теперь же, когда Дин так миролюбиво пошёл ему навстречу, ему стало немного стыдно, и он неловко улыбнулся. — Я скину смской. И, Дин, извини… Ну, за машину. Дин лишь похлопал его по плечу, и развернувшись, вышел из кухни. *** Уже сидя в такси, Дин молился Джеку, чтобы с его Деткой всё было хорошо. Мало ли, что могла сделать неадекватная пьянчуга с его красоткой. Бар, в который ходил Сэм, оказался действительно далековато, милей восемьдесят примерно. Водитель такси гнал не особо быстро, из-за чего поездка удлинялась, но Дин и не был особо против. Приятный ветер слегка дул в лицо, освежая своей прохладой. За окном было пока ещё светло, и небо только давало намёки, что ещё немного, и солнце начнёт опускаться, раскрашивая прозрачную синеву в различные краски. Дин уже предвкушал обратную поездку, когда он будет за рулём своей Малышки. За размышлениями, Дин не заметил, как задремал, пропуская большую часть дороги. Очухался, когда пожилой мужчина, довозивший его, окликнул его пару раз, оповещая о том, что они приехали. За окном слегка стемнело, но солнце всё ещё светило на небосводе, хотя скоро должно уже было опуститься за горизонт. Расплатившись, Дин вышел из машины, и оглянул место, куда его привезли. Оно оказалось довольно приличным: небольшое, но аккуратное здание привлекало к себе внимание, благодаря яркой неоновой вывеске над дверью. Возле него не было отшивающихся пьяниц, просящих мелочь, — хотя, ещё не вечер — а парковка не была облёванной, засранной, и закиданной мусором. И оглядывая парковку, Дин увидел её. Чёрный цвет капота красиво поблёскивал в приглушённом свете солнечных лучей. Дин шёл к ней, как завороженный. В его голове этот момент приобрёл излишнюю… романтичность, что-ли, но ему было всё равно, Детка заслуживала этого. — Вот и ты, моя красотка. Никто тебя не обидел? — внимательно оглядывает машину на наличие каких-либо повреждений, или проткнутых колёс с разбитыми стёклами, но ничего не обнаружив, облегчённо выдыхает. — Прости Сэма, ты же знаешь, он никогда не ценил тебя по-настоящему. Я прослежу, чтобы такого больше не повторилось. Мимо проходящая женщина окинула Дина недоумённым взглядом, видимо, сочтя его за сумасшедшего, разговаривающего с машиной, но ему было абсолютно плевать. Рядом не было Сэма, который когда-то запихал его в машину, не дав пристрелить одного сучного голубя. Улыбнувшись нахлынувшему воспоминанию, Дин достал с кармана ключи, которые, спасибо Джеку, Сэм не умудрился потерять, и разблокировав двери, сел внутрь. Машина встретила его приятным скрипом сиденья, и лёгким покачиванием. Немного посидев, ощущая атмосферу во всей её красе, Дин завёл мотор, и двинулся с места. Импала гнала по дороге, оставляя за собой ворох пыли. Солнце уже начало садиться, медленно приближаясь к горизонту, заставляя небо играть различными оттенками огня. Настежь открытое окно впускало приятный, тёплый ветер, мурашками отдающийся под кожей. Дин настукивал пальцем по рулю незамысловатый ритм песни, параллельно подпевая. Музыка наполнила салон, сливаясь с звуками движущихся колёс и шорохом ветра. Дин ощущал себя счастливым. В этой уже старенькой, изношенной машине, гоняя по безлюдным дорогам. Счастье в мелочах, моментах, воспоминаниях. Дин ощутил это на своей шкуре, находясь там, где ему положено быть — за рулём Детки. В бункер он вернулся уже под вечер, когда закатное солнце сменили сгущающиеся сумерки. Поездка явно пошла ему на пользу. Было ощущение, что он не катался уже целую вечность, хотя совсем недавно, они с братом ездили на рыбалку. Но всё-таки, просто поездка, без конкретной цели, ощущалась куда приятнее. Зайдя внутрь, Дин не застал брата ни в холле, ни на кухне. Скорее всего, тот был в своей комнате, читает очередную занудную книжку. — Эй, Дин! — раздалось откуда-то сбоку. — Иди сюда! Дин пошёл по направлению голоса, и каково было его удивление, когда он нашёл Сэма в своей пещере, а вместе с этим, за столом стояло две бутылки пива, попкорн, и ещё какие-то снеки. — Услышал, что ты приехал. Чего ты так долго-то? — Да я не особо торопился. — Ну, я так и понял, — усмехнулся Сэм, — хотя, признаюсь, я думал, ты не упустишь возможности пропустить пару стопок, и подцепить какую-нибудь барменшу. Но всё-таки сделал ставку на то, что ты не захочешь вести машину в пьяном угаре. Поэтому, я ждал тебя, — Сэм неловко почесал затылок. — Я подумал, что мы могли бы посмотреть какой-нибудь фильм. Можно даже твои ужастики, или типа того. Дин улыбнулся. Это был своеобразный способ брата извиниться за машину. Он постоянно так делал, когда как-то провинился. Правда, в основном, он приносил Дину жирную — его любимую — еду, и бутылку пива, т.к. на фильмы у них особо не было времени, с этой чередой охоты и апокалипсисов, но сейчас, почему бы и нет? — Да ты знаешь, как меня задобрить, Сэмми, — с лёгкой издёвкой ответил Дин, и плюхнулся в кресло. — Но я не имею ничего против. Сэм фыркнул, но тоже устроился в кресле, и закинул пару зёрнышек попкорна в рот. — Так, а что смотреть в итоге будем? — О, сейчас я выберу. Они посмотрели фильма три, не меньше, хотя Сэм уже на середине второго стал клевать носом, и закрывать глаза. Дин пару раз его поддёргивал, пуская свои шуточки в духе того, что он как спящая красавица, но после четвёртой попытки перестал, и сделал телевизор немного тише. Когда титры последнего фильма заполнили собой экран, Дин сладко потянулся, и зевнув, влил в себя остатки пива. Брат не осилил даже половины своей. Видимо, вчерашняя пьянка хорошо сказалась на нём. Дин усмехнулся, раздумывая, стоит ли будить Сэма, чтобы тот перешёл в свою комнату, и кинув беглый взгляд на часы, решил оставить так. Скорее всего, он проснётся посреди ночи, и сам перейдёт к себе. Выключив телек, Дин аккуратно отодвинул столик с оставшейся едой чуть дальше от кресел, и укрыл Сэма каким-то пледом, а сам направился к себе в комнату. Уже оказавшись в ней, быстро переоделся, и юркнул в кровать. Сегодняшний день оставил приятное послевкусие, и Дин, без задних мыслей окунулся в сон. *** Следующие недели, — а может, месяцы — пролетали, словно облака по небу. Время шло своим чередом, и постепенно, Винчестеры начали привыкать к новой жизни, нормальной. Сэм активно искал работу, а Дин иногда ремонтировал чужие машины, получая какие-никакие, но деньги. Хотя, в последнее время, он тоже задумывался о постоянной работе, когда в один из вечеров, за пивом и фильмами — они стали проводить киномарафоны куда чаще — брат сказал ему, что сейчас самое время для того, чтобы реализовать свои давние мечты. И Дин прекрасно понял, что тот имел ввиду. Ощущение свободы выбора свалилось, как снег на голову. Дин просто в один момент осознал, что Чака больше нет, что теперь никто не пишет его судьбу за него. Он сам выбирает, как прожить эту жизнь, и это знание перевернуло его восприятие с ног на голову. Конечно, он и так это понимал, ещё с того момента, когда они оставили этого крота гнить, упиваться жалостью к себе, но понял он это только сейчас. Словно апатия, крепко держащая его в своих объятьях, наконец раскрывала свои руки, давая Винчестеру выбор — остаться с ней, или строить свою жизнь дальше. И Дин, медленно, но верно, делал шажки ко второму варианту. Периодически, они с братом навещали старых друзей: Джоди и Донну с девочками, Гарта с семьёй. И жизнь действительно налаживалась. Дин продолжал писать письма в никуда, рассказывая Касу не только о своих мыслях, но и об изменениях в их жизни. Он старался ничего не забыть, уместить в бумагу всё, что не успел сказать. Но он не видел смысла описывать то, что он всё-таки смог сказать ангелу при жизни, например, как тот непонятный порыв в Чистилище, когда они добывали цветок Левиафана. И всё-таки, одной темы Дин избегал, никак не мог себя заставить говорить об этом. Слова Каса, перед его смертью. Дин прокручивал их в голове столько раз, столько бессонных ночей, понимая, что он должен дать ответ. Сказать Касу что-то, ведь он умер, даже не удосужившись получить ответных слов от него. Но эта тема казалась Дину такой тяжёлой, неподъёмной, словно стоит написать об этом, ответить, и всё. Иллюзия существования Каса развеется, как пыль на ветру. Хотя, Дин вроде бы и смирился, но всё-таки, что-то не позволяло до конца отпустить его. Почему-то кажется, что расскажи об этом Сэму, и тот скажет, что стоит ответить, и Дин смирится, отпустит. Но он и сам это понимает, из-за чего рассказывать брату не видит смысла. Ему просто нужно ещё немного времени. А куда спешить? Теперь у него есть всё время мира. — Сэм, может выберемся на охоту? Сэм лениво поднимает на брата глаза, отрываясь от книги. — Мм, надо бы, что-то давно мы этим не занимались. — Ну конечно, ведь кто-то всё по свиданкам бегает, — усмехается Дин, потягивая кофе. Сэм весь подбирается, и нервно прокашливается. — Ну, я… — Да ладно, Сэм, я всё понимаю, просто шучу, — махает рукой, а потом мягче добавляет. — На самом деле, я рад за вас. Эйлин хорошая девушка, тебе подходит. Сэм тепло улыбается, и тянется к своей чашке. — А ты? Не хочешь наконец построить долгосрочные отношения? — Может и хотел бы, но я как-то отвык от этого, — Дин молчит пару секунд, понимая, что сам об этом иногда задумывался. — Да и на примете никого нет. Сэм понятливо кивает, решая не упоминать Лизу, которую Дину пришлось оставить. Вряд ли бы он захотел говорить об этом, с учётом того, что им пришлось пережить. Однако Сэм искренне желал для Дина счастья, и ему не хотелось, чтобы брат встретил старость в одиночестве. Нет, конечно, у него был Сэм, и тот ты бы никогда не оставил — больше никогда — его, но всё-таки, женская любовь ощущается по-другому. Дину, такому вспыльчивому и чересчур эмоциональному, просто была необходима какая-то, нежность что-ли, которую умела дарить лишь любовь. Романтическая любовь. Ведь помимо Лизы, у Дина толком и не было нормальных отношений. Да, можно там вспомнить парочку, с которыми Дин провёл больше, чем одну ночь, однако это совсем не то, и Сэм это понимал, ведь ему посчастливилось попробовать, ощутить эту любовь. Он был с Джессикой несколько лет, и пока, никто не смог подарить ему то, что дарила она. Даже Амелия, с которой Сэм прожил около года, не смогла её заменить. Да и вряд ли, кто-нибудь сможет. Но прошли годы, и время лечит, как говорят, и нужно жить дальше. Но Сэм надеется, что Эйлин сможет заполнить некую пустоту в его сердце, которая дырой разрослась там, после смерти Джесс. Дин же никогда такого по-настоящему не ощущал, и Сэм искренне ему сочувствовал, чувствуя отчасти свою вину в этом. Ведь брат с младенчества заботился о нём, посвятил Сэму всю свою жизнь, полностью забивая на свою. И вот сейчас, когда всё наконец-таки закончилось, ему искренне хотелось, чтобы Дин восполнил всё, чего лишился по его вине. — Давай поохотимся чуть позже, я бы всё-таки ещё немного отдохнул, — после затянувшегося молчания произносит Сэм. — Как скажешь. — Заедем сегодня к Джоди? Они с девочками устраивают барбекю. — О, барбекю, — ухмыляется Дин, — такое я люблю. Пойду собираться. Негоже к гостям без гостинца. — Под гостинцем ты подразумеваешь ящик пива, который ты купил по скидке на чёрный день? — Считай, что сегодня и есть чёрный день, — вполоборота бросает Дин, скрываясь в проходе. Сэм усмехается, провожая его взглядом. *** — И потом она говорит, что это был даже не парень! — громко произносит Дин, активно жестикулируя рукой. Сэм посмеивается с пассажирского сиденья, слушая рассказ брата об истории Клэр, которая поведала ему в пьяном угаре, о своей первой влюблённости. Вчерашний день прошёл просто замечательно: Винчестеры приехали к часам восьми, когда Джоди и Донна прибирали небольшой деревянный стол на улице, усыпанный опавшими листьями. Девочек же дома не было, они должны были приехать позже. Поприветствовав старых друзей, братья присоединились к подготовке. Солнце, медленно заходящее за горизонт, оранжевыми лучами подсвечивало двор, создавая приятную атмосферу. Аромат свежего угля и древесных чипсов наполнял воздух, приятно оседая в лёгких. Шум жарящегося мяса, шипение искр и приятный запах заполнили собою пространство. Дин стоял за грилем, пока женщины и Сэм накрывали на стол, заполняя его различными салатами, овощами и соусами. Привезённое Винчестерами пиво тоже оказалось кстати, и было активно принято хозяйкой дома. Когда всё было готово, приехали Клэр с Алекс, и вся семья была в сборе. Они шутили, смеялись, даже шуточно спорили о том, какая длина волос Сэма была самой лучшей. Ближе к ночи, когда Алекс и Клэр пошли спать, — не без недовольного ворчания второй — Джоди и Донна философствовали с мальчиками, расспрашивая их о планах на будущее. — Найти работу, иногда охотиться, и обязательно съездить в Бразилию. — А почему именно в Бразилию? — посмеивается Джоди. — Ну как же, карнавал, цыпочки, и вкусная еда, — довольно произносит Дин. — А разве мы не отправили в Бразилию другим Сэма с Дином? — спрашивает Сэм, пряча улыбку в горлышке бутылки. — Бляха, точно, — то ли разочарованно, то ли гневно произносит Дин. Видимо, оба подвыпивших Винчестера забыли, что Чак растворил всех пришедших с других миров. И слава Джеку, никто не может напомнить им об этом, ведь тогда вечер был бы испорчен навалившейся тоской. — Что за другие Сэм и Дин? — удивлённо спрашивает Донна. — Ай, попаданцы с другого мира, долго объяснять, — махнул рукой Винчестер, — но ты бы их видела. Те ещё пижоны. Дин начал в красках описывать Донне напыщенных индюков, как он сам выразился, на что та лишь иногда посмеивалась, театрально прикрывая рот рукой. — А у тебя какие планы, Сэм? — поворачиваясь в его сторону, произносит Джоди. — Честно, я не знаю, — немного подумав, отвечает Сэм. — Наверное, тоже самое, что и у Дина. — Даже цыпочки с карнавалом? — Боже, нет, — посмеивается Сэм, а потом тепло улыбается. — У меня уже вроде кто-то есть. Джоди широко улыбается, и поглаживает Сэма по плечу материнским жестом. — Поздравляю, Сэм, ты заслужил, — Винчестер накрывает её руку своей, высказывая молчаливую благодарность. — Что ж, думаю, пора закругляться, — поднимаясь, сказала Джоди, окинув взглядом Дина, который уже перешёл в пантомиму, всё ещё что-то увлечённо рассказывая Донне — Пойдёмте, мальчики, постелю вам в гостиной, завтра поедете. — Сэм, приём, — Дин помахал рукой перед его лицом, — земля вызывает Сэма. — А, да, — выныривая из потока мыслей, рассеянно произнёс. — Прости, задумался. Дин хмыкнул, но ничего не сказал. У него самого в грудной клетке теплилось приятное ощущение этой поездки. Хорошая у них всё-таки жизнь. Солнечные лучи освещали салон, а прямая лента дороги вела Винчестеров домой. Приехав в бункер, братья разгружаются, ужинают, и разбегаются по комнатам, желая отдохнуть. Сэм что-то читает, Дин же смотрит на ноутбуке фильм, параллельно проглядывая вакансии на работу. Мелькали различные варианты, от официанта до маркетингового директора, но это всё было не то. Дин хотел чего-то большего, хотя сам не знал, чего. Но всё-таки, на периферии сознания мелькала мысль, которую Винчестер иногда ловил за хвост: может, осуществить давнюю мечту? Пожарный. Дин подумал об этом сразу, после того разговора с Сэмом, и ему действительно хотелось попробовать, но что-то не давало ему. Дин боялся. Боялся, что это счастье ненадолго, и что стоит лишь ему осуществить свою мечту, устроиться на долгосрочную, ответственную работу, как всё рухнет, и судьба подкинет ему новых апокалипсисов, возвращая Винчестера в эту постоянную охоту. Периодически охотиться Дин хотел, не забывать же свои корни, но на постоянной основе… Он устал. Вкусив запретный — как казалось Дину — плод нормальной жизни, он понял, как же он чертовски устал жить в водовороте событий, который периодически выплёвывал его разбираться с новым дерьмом. И вот сейчас, когда у него есть возможность, Дин мнётся, как трусливый мальчишка, что несомненно раздражает его, но ничего поделать с этим не может. Дин трёт переносицу, и решает отложить мысли о работе на потом, возвращаясь к просмотру фильма. Чужая жизнь отлично помогала отвлечься от своей собственной. Часы пролетали незаметно, и на середине третьего фильма, Дин откладывает ноутбук, потягивается, разминая затёкшие конечности, и выползает с кровати. Надо бы сходить в душ, и закинуть чего-нибудь перекусить. Чудо встречает его в коридоре, довольно виляя хвостом. Дин чешет его за ухом и улыбается. — Мы сегодня даже не погуляли с тобой приятель, да? — пёс жалобно скулит, словно понимает. — Извини. Обязательно отругаю Сэма за это. — Вообще-то, мы ходили с ним на прогулку около часа назад. Чудо прячется за Дином, будто бы осознавая, что его поймали на притворстве. Дин усмехается, и поднимает взгляд на появившегося в коридоре брата. — Что ж, значит он хорошо умеет притворятся. — Весь в тебя. Дин недовольно фыркнул, направляясь к своей изначальной точке: душ. Горячая вода приятно смывает усталость и напряжение, позволяет мыслям раствориться в жарком паре и сполоснуться по стокам. Дин зависает под струями, позволяя себе отключиться от внешнего мира. Однако это продолжается недолго. — Дин! Мне тоже надо в душ! — настойчивый стук в дверь. — Что ты как девчонка, ей Богу. Дин смеётся в голос, делая напор сильнее. — Уж не тебе с твоими-то волосами попрекать меня в женственности, Саманта. За дверью слышится недовольное пыхтение, и звук удаляющихся шагов. Дин вылазит с душа, и накинув на себя домашнюю одежду, собирается было уходить, но зацепившись за своё отражение, решает побриться. Щетина превратилась в небольшую бородку, на которую он забивал последние недели, а сейчас и повод есть: подольше занять ванную, дабы побесить Сэма. — Ну наконец-то, — Сэм опирается о стену, с перекинутым через плечо полотенцем. — Что ты там так долго делал? — Догадайся, — Дин поднимает голову, и с хитрым блеском в глазах, проводит рукой по скуле. — Ну не красавчик ли? Сэм как-то обреченно вздыхает, и скрывается в ванной. Дин, насвистывая что-то себе под нос, направляется на кухню. Достаёт с холодильника яблочный пирог, и с аппетитом уминает добрую половину. Чудо мокрым носом тычется в ногу. Дин легонько отмахивается от пса, понимая, что ему такое нельзя. Закончив с пирогом, Дин возвращается в комнату, и проходя мимо душевой, беззлобно усмехается, слыша напор воды. И кто из них ещё девчонка? Оказавшись в комнате, Дин залазит обратно в кровать, решая досмотреть фильм, а потом на боковую. Однако ближе к концу фильма, глаза начинали смыкаться, а мысли плыть по различным ручейкам, возвращаясь к работе, будущем, и Касу. Дин трясёт головой, отбрасывая сон, и пытается сосредоточиться на кино. Фильм не плохой, Дину даже кажется, что он его смотрел, — мало ли, что крутили по телевизору, а когда выбирать не приходится, смотришь всё — однако местами скучноват. Он бы явно понравился Сэму, с его юридическими штучками. И когда глаза, в очередной раз стали слипаться, с экрана прокричали: — Правда тебе не по зубам! Дин аж подскакивает, от столь резко-неожиданно громкого тона. Трёт глаза, и перематывает на пару секунд назад, слегка убавляя звук. Когда фраза повторяется, Дин задумывается, не вслушиваясь в дальнейшие события. Правда тебе не зубам? Винчестер хмыкает, воспринимая слова на свой счёт. Конечно, вряд ли полковник Нейтан говорил их именно ему, но кого это волнует. Мысли паутиной оплетают сознание, сходясь в той точке, которую Дин тщательно избегал. Слова Каса, опять двадцать пять. Винчестер недовольно пыхтит, надавливая пальцами на виски, словно это могло заглушить мысли, этот назойливый голос в голове. После пары неудачных попыток, ставит фильм на паузу, отставляет ноутбук, и свешивая ноги, садится на кровати. Трёт лицо, пробираясь ладонями дальше, зарываясь в волосы. Дин понимает, что откладывать это бессмысленно, что оно всё равно настигнет его. Можно, конечно, попытаться забыть, но это напоминало игнорирование незаживающей раны: сначала терпимо, временами и не больно совсем, а потом, в один момент как нагрянет, хоть на луну вой. Правильно говорил Каин — есть лишь ремиссия и рецидив. Дин ещё недолго сидит, предаваясь размышлениям, и наконец, медленно встаёт. Или сейчас, или никогда. Достаёт чистый лист, и садится за стол. Начинать трудно до безумия. Помимо щепетильной для Дина темы, с последнего письма прошла так неделя, а то и две, из-за чего сейчас всё ощущалось каким-то неправильным: стул скрипел, лист ёрзал, а ручка так и норовила выскользнуть из рук. Дину кажется, что сама судьба играет против него, или же, это просто самовнушение, от чего Винчестер отмахивается, не желая принимать собственную слабость. Он решает начать издалека: «Кас, приятель, давно я тебе не писал. Извини за это, как-то не было времени. Сам понимаешь, нормальная жизнь, столько забот. Сегодня, например, мы с Сэмом вернулись от Джоди, ездили на барбекю. Это было божественно, чувак, серьёзно. Давно я не ел свежеприготовленного мяса. Думаю, тебе бы тоже понравилось, всё-таки я стоял за грилем. Но сегодня мы поговорим не об этом. Знаешь, мы с Сэмом постоянно умираем, как бы глупо это не звучало, и постоянно возвращаемся. И то, что испытывает каждый из нас, теряя другого, не описать словами. Сначала идёт боль, раздирающая душу по кускам, смешанная с отрицанием. Ты просто отказываешься это принимать. Потом идёт гнев: на себя, за то, что не смог спасти, на мир, что так поступил с тобой. Да даже на брата, что оставил тебя. Потом идёт надежда и поиск вариантов: различные сделки, поиски информации о том, что можно сделать, чтобы вернуть. Потом идёт депрессия, апатия. Ты понимаешь, что твои попытки безрезультатны, что ничего не помогает, и помимо отчаяния, что захлёстывает с головой, приходит ещё и страх. Страх того, что это действительно конец. Там, вроде, есть ещё пятая фаза, фаза принятия, но я никогда до неё не доходил. Насчёт Сэма сказать не могу, однако думаю, что и он тоже. Мы, Винчестеры, просто не можем смириться с потерей друг друга. И вот знаешь, когда умирал ты, мне приходилось проходить через эти фазы вновь, но я также никогда не доходил до последней. Конечно, давай не будем брать в расчёт время, когда ты был мне безразличен, — Дин усмехается, вспоминая, как давно это было. Казалось, что с того времени прошла вечность. — Но знаешь, я всегда отчётливо верил, или надеялся, что ты не умер окончательно. А когда огонь надежды потухал, ты всегда меня удивлял, как тогда, когда я нашёл тебя в лице целителя Эммануила. Или, когда ты вернулся из Чистилища. Ох, Чистилище, как же я корил себя тогда, что не спас тебя, что оставил там. Глупо извиняться в миллионный раз, да? Но я всё равно извинюсь. Прости Кас, правда, даже если это была не моя вина. А помнишь, наш второй заход в Чистилище? Когда я тебе целую поэму посвятил, — Дин улыбается, но нет ничего в этой улыбке, помимо скорби. — Интересно, что ты ощущал, когда слышал, как я взываю к тебе? Я бы, наверное, посмеялся, или растрогался, не знаю. Но ты никогда не был мной. Ты куда более самоотверженный и лояльный. Но знаешь, Кас, из всех твоих смертей, помимо последней, — Дин смотрит в одну точку пару секунд, и заштриховывает последние слова, — мне запомнилась та, в которой тебя убил Люцифер. Не та, первая, на задрипанном кладбище, а когда родился Джек. Конечно, я не рассказывал тебе, и не рассказал бы, наверное, но знаешь, это подбило мой дух. Я потерял тебя и маму в один день. Наверное, я держался только ради Сэма. И когда мы хоронили тебя, Кас, Боги — Дин моргает пару раз, иссушая застоявшуюся влагу, — я думал, что это настолько нечестно по отношению к тебе, мне настолько не хотелось в это верить. Но смотря на твой труп в огне, мне приходилось верить. Я не мог отвести взгляд, словно сама жизнь заставляла меня смотреть, смотреть и внимать, как она отбирает дорогих мне людей. Но знаешь, я молился. Ты знаешь, как я ненавижу это делать, но я молился этому чертову Чаку. Правильнее даже будет сказать — угрожал, чтобы он вернул тебя, маму, даже Кроули. Кас, я тебе клянусь, если бы он появился передо мной в тот момент, я бы либо убил его, либо упал бы к его ногам, молясь, прося и унижаясь». Дин вспомнил, как умолял Билли вернуть на тот момент ещё живого Сэма. Он понимал, что унижается, но ему было всё равно. Дин знал, что ради близких он стерпит абсолютно всё, будь то пытки, или ужения. «И потом, когда я увидел тебя… живым. Кас, это не описать словами, уж точно не мне. Но я чувствовал себя полным, счастливым, что хоть что-то эта проклятая жизнь мне вернула. И поэтому, когда ты умер, тогда, окончательно, — Дин желает сплюнуть отвратительное ощущение во рту, слюной скапливающееся под языком от этих слов, — я тоже не верил. Если в прошлый раз, ты чудесным образом воскрес, то почему и в этот не можешь? Когда мне позвонил Люцифер, под видом тебя, и попросил впустить, я ни на секунду не задумался, что это может быть ловушка, что это невозможно. Я просто побежал к двери, чтобы впустить тебя, Кас, даже если это была самая глупая надежда в моей жизни. Но ты не воскрес. И я не попытался тебя спасти. Прости, Кас, у меня уже просто нет сил. Хотя, в душе я надеялся, надеялся, что Джек вернёт тебя, он же новый Бог, чёрт его дери. Но он не вернул. И мне пришлось учиться смиряться, то, чего я никогда не умел. И вот, так я и начал писать эти чёртовы письма, чтобы смириться, отпустить. И знаешь, Кас, — Дин судорожно вздыхает и медленно выдыхает, — у меня получается. Действительно получается, за исключением одной детали. Знаешь, когда отец умер, он кое-что сказал мне на прощанье, повесив на мои плечи неподъёмный груз. Но я поговорил об этом с Сэмом, который, конечно, усугубил ситуацию, но всё же. И вот, я думаю, что мне стоит поговорить и с тобой». Дин поднимает глаза к потолку, и прикрывает их, потирая переносицу. — Давай, Дин, соберись тряпка, — бормочет себе под нос. «Я долго думал, почему Пустота забрала тебя. Ты сказал, что она придёт за тобой, когда ты будешь по-настоящему счастлив, и я не понимал, где же здесь счастье, когда обезумившая Смерть ходит за тобой попятам, когда Бог стирает миры. Я, если честно, и сейчас не особо понимаю, но ты сказал, что уже счастлив. Но что такое ты хотел, чего не мог получить? Кас, тебе стоило только попросить, я бы это достал. Я бы отплатил тебе за всё, что ты для меня сделал: за верность, за доброту, за спасение, за поддержку. Да ты даже перед своей смертью расхвалил меня, сказав, что я делаю всё ради любви. И ведь знаешь, ты, наверное, прав. Всё, что я делал в своей жизни, было ради Сэма, было для Сэма. Я посвятил ему свою жизнь, его защите. Ведь это моя работа. Но слышать это от ангела, который отдал свою жизнь за меня, было больнее всего. Правда. И знаешь, Кас, я не успел. Не успел ответить тебе. Были бы у меня хотя бы чёртовы две минуты, я бы не оставил твой голос звенящем в пустоте. И вот, раз у меня больше не так такой возможности, я говорю это сейчас, — глаза начинает щипать от сухости, но Дин не позволяет себе моргать, не позволяет заплакать. Он не заслужил этого, — я тоже люблю тебя. Кас, я тоже тебя люблю. Ты моя семья, мой товарищ, мой друг, мой брат. Я должен был крепко обнять тебя, и ответить. Прости меня, Кас, умоляю, прости». Слёзы небольшими каплями падают на бумагу, кляксами впиваясь в оную, и размазывая чернила. Дин поднимает невидящий взгляд вверх, и прикрывает глаза, позволяя слезам течь интенсивнее, горячей влагой опаляя щёки. Он смог. Он сказал это. Дышать становится легче, с лёгких снимается блокада. Кас гордился бы им, Дин знает. *** Дин сонно потягивается на кровати, отходя ото сна, и через секунду на его кровати оказывается Чудо, которого Дин сгребает в объятья, утыкаясь носом в мягкую шерсть, и покачиваясь из стороны в сторону. — Привет, приятель. С кухни доносится аромат свежеприготовленных тостов и горячего кофе. Сэм встречает его с улыбкой. Жизнь за последние месяцы налаживалась, наполнялась красками. Братья периодически стали выходить на охоту, у Сэма всё сильнее закручивалось с Эйлин, а Дин решил наконец устроиться на работу. И сегодня, спустя столько времени, он наконец сожжёт письма. Вчера он написал последнее, решив распрощаться с Касом, который медленно, но верно отпускал его, забирая это чувство вины с собой. Боль, конечно, осталась. Она никуда не денется, но с ней можно жить. С ней нужно жить, дабы жертва Каса не стала напрасной. И Дин готов. Готов жить. *** Дин слизывает с лица остатки пирога, который брат запустил ему в лицо, смеряет того наигранно-презрительным взглядом, чувствуя расщепляющую нежность, растекающуюся в груди. Сэм за последние месяцы тоже изменился, стал — Дин не побоится этого слова — счастливее. Всё у них будет. Отправятся сегодня на последнюю охоту и уйдут красиво, как Винчестеры. *** — Не оставляй меня, прошу, — задушено шепчет, давясь слезами. Дин тепло улыбается: Сэмми так вырос. Он невольно вспоминает того маленького мальчика, которого вынес на руках из горящего дома, которого вырастил. А сейчас на него смотрит взрослый, самостоятельный мужчина, который точно сможет ещё немного пожить без брата. Дин слабо усмехается, какая же жизнь всё-таки жестокая штука. Винчестер, конечно, и так это знал, горьким опытом проверено, но всё же было немного обидно. Совсем чуть-чуть. Умереть, когда наконец смог зажить, когда стал счастливым. Невольно вспоминается смерть Каса, который умер, обретя счастье. Дин ни о чём не сожалеет: ему удалось попробовать эту восхитительную, нормальную жизнь. Ему удалось защитить брата. Теперь он будет в безопасности, это уж точно, даже без него. А Дин… Дина настигла судьба, от которой не убежишь — смерть на охоте. Даже гордость переполняет в какой-то степени. Всё-таки, зря он поверил, что сможет жить. Это не для него, и попытавшись, он заплатил неподъёмную цену. Глаза начинают медленно закрываться, а тело слабеть, заваливаться набок. Над ухом слышится шёпот брата, а на губах лёгкая улыбка. Хотя, кое о чём Дин всё-таки сожалеет. Он так и не сжёг письма. *** Сэм смотрит на костёр. Языки пламени поглощают труп Дина, сжигая всё дотла. Чудо неподвижно сидит рядом, разделяя боль Винчестера. Глаза сухие, красные, а в руках письма. Сэм проводит по ним пальцами, ощущая шероховатую поверхность бумаги. Последнее Дин написал вчера, но так и не успел их сжечь. И Сэм решает сделать то, чего бы хотел брат. Выполнить его неозвученную предсмертную просьбу. Он бросает письма в огонь, и те тут же вспыхивают, словно спички. Пепел, подхватываемый ветром, уносится ввысь. Сэм смотрит на то, что осталось от его брата, и отчуждённым голосом произносит в пустоту: — Надеюсь, ты скажешь ему всё, что написано в этих письмах, там, на Небесах, — в глазах стоят слёзы, но Сэм смаргивает их, улыбаясь. — Иди с миром, Дин. *** «Кас, я думаю, что это будет последнее письмо. Надеюсь, ты не обижаешься, приятель, но я считаю, что готов. Готов отпустить тебя. Наша с Сэмом жизнь начала налаживаться, видел бы ты её сейчас. Уму непостижимо, чтобы охотники, а тем более мы, так жили, но, как видишь, чудеса случаются, прямо как ты тогда и сказал. Мы периодически охотимся, но завтра я хочу предложить Сэму сходить на последнюю охоту. Знаешь, завязать окончательно. Это звучит так странно, но Кас, мы заслужили, особенно Сэм. Мы уйдём красиво, по Винчестеровски! Но перед этим, я обязательно затащу Сэма на фестиваль пирогов, фестиваль пирогов, Кас! Это же Рай на земле, не иначе. Обязательно сходи туда в следующей жизни. А лучше, я сам тебя туда свожу. Всё-таки, в таких делах нужен эксперт. Что бы ещё тебе такого рассказать. Я, наверное, не упоминал, но мы с Сэмом завели собаку. Для меня это особенно странно, ведь я не фанат всякой псины, но этот пёс особенный. Восьмое чудо света, наше Чудо. Чем-то на тебя похож, так же радуется, когда видит нас. Мы периодически навещаем Джоди и девочек. С Клэр всё в порядке, девочка живёт. Она, конечно, охотится периодически, но она уже практически профессионал. Да и Джоди приглядывает за ней, уж она её точно в обиду не даст, так что не переживай. Кас, ты представляешь, я решил устроиться на работу, на нормальную работу. И не просто на работу, а пожарным. Это моя детская мечта. Я долго мялся, но потом подумал, что один раз живём, теперь уж точно. И теперь, когда Чака нет, можно делать всё, что хочется. Думаю, с меня выйдет хороший пожарный, спасать людей у меня в крови. Жалко, что тебя здесь нет. Ты не меньше нашего заслужил такой жизни. И всё-таки, я надеюсь, что там, где ты сейчас, тебе неплохо. По крайней мере, куда лучше, чем было здесь. И я хочу сказать тебе три слова: прости, спасибо, прощай. Прости, за всё, что я не сделал для тебя. Спасибо, за всё, что ты сделал для меня. Прощай, до следующей жизни. А сейчас, пожелай мне удачи в этой, ведь она только начинается».