Глава 2 - Литургия

***

«Генерал… вздрогнул от озарения, открывшегося ему: весь его безумный путь через лишения и мечты пришёл в настоящий момент к своему концу. Дальше — тьма. «Чёрт возьми, — вздохнул он, — Как же я выйду из этого лабиринта?!»

***

Зима 66-го в штате Мэн выдалась холодной. Она сковала озеро Мусхед толстым слоем хрустального панциря. Там, в самом центре этой ледяной пустыни, виднелась маленькая фигурка на тоненьких ножках. Снег, подобно пыли, оседал на землю мелкими хлопьями. Казалось, время остановилось. Ровное дыхание смешалось с дымом, всё ещё выходившим из дула «магнума», мёртвой хваткой сжимаемого в крохотной ладони. Уши заложило, а пальцы покалывало, кисть, казалось, была и вовсе вывихнута, но она не чувствовала ни боли, ни пронизывающего холода, только крепче сжимала револьвер, заворожённо глядя в чёрную, рваную дыру во льду, расползающуюся трещинами прямо к её ногам. Вода в ней не была синей, а густо-черной, словно чернила. От берега к краю полыньи тянулись кровавые следы взрослого человека. На секунду она замерла в напряжении, настороженно вслушиваясь, пока не ощутила глухой толчок под собой. Она медленно опустилась на корточки и маленькой заиндевелой рукавичкой свободной руки принялась расчищать снег на льду под своими ботинками. Она увидела лицо, прижатое к нижней стороне льда, как образ в проклятом витраже. Глядя на неё снизу вверх, словно через мутную линзу, он бился в ледяной потолок своего склепа. Он вопил в немой тишине, но до неё доносилось лишь невнятное бульканье. Она внимательно наблюдала как его покидает жизнь, толчок за толчком, капля за каплей, пузырёк за пузырьком, пока всё не прекратилось. Тело его содрогнулось ещё пару раз, глаза остекленели, а руки безвольно повисли, словно он парил в невесомости, пока его окончательно не поглотила водная мгла. Ее дыхание вырвалось прерывистым сипом. Она стояла так, в полном оцепенении, пока окончательно обессилев, не упала на лёд. Теперь для неё всё было кончено, или… только начиналось? Сколько она так пролежала? Когда она очнулась, чьи-то грубые пальцы вцепились в её плечи. Голос, раскатистый и глуховатый, обволакивал, успокаивая, и в то же время не давая провалиться в забытьё: — Эй! Смотри на меня, приди в себя, нельзя засыпать, слышишь?! Не смей закрывать глаза! Он так сильно сжал её руки, что она ощутила слабое покалывание в кончиках пальцев. Острый укол боли волной разлился по всему телу, возвращая малую чувствительность онемевшим конечностям. Он тряс её, приводя в чувство, повторяя: — Что бы здесь ни произошло, что бы ни случилось, пожалуйста, не умирай… не умирай, не теряй сознание. Я ни за что тебя не оставлю. Только не снова… не покидай меня… Она почти не моргала, смотрела куда-то сквозь него, в место для него недосягаемое; — такой пустой и безмятежный взгляд, почти как у трупа. Осторожно и медленно он разжал её закоченевшие пальцы и забрал «магнум». Оружие, всё ещё хранящее тепло выстрела, исчезло в его кобуре. Когда уже привычная тяжесть пистолета покинула её ладонь, она резко шевельнулась, схватила его за воротник куртки и сипло прошептала только одно имя — Майкл. Дальше все стало зыбким и далеким. Её подхватили, понесли, уложили на заднее сиденье полицейской машины, и дверца захлопнулась. Машина тронулась, укачивая маленького пассажира. Ей оставалось лишь наблюдать в крошечное окно за отдаляющимся озером с черной дырой посредине, такой же чёрной, как в груди того мужчины, такой же чёрной, как теперь в ней самой. И в то мгновение, между бодрствованием и небытием, Мэри поняла, что это место запомнило выстрел, кровь и её лицо. И когда-нибудь, когда зима снова будет скрестись в дверь, крюк неизбежно вернёт её к этому моменту. Когда синяя мигалка отразилась в её пространном взгляде в последний раз, она позволила тьме накрыть себя с головой. Она отключилась, но не во сне. Это было бегство. Первое из многих. Потому что в ту зиму, на льду озера Мусхед, Мэри выстрелила в саму тишину, и тишина эта обрела голос. Голос, который звал её обратно.

***

Собор Непорочного Зачатия (Портленд, Мэн) ~ (25.11.1986 г.) ~ 11:00 A.M.

Тёплые осенние лучи, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, наполняли пространство исповедальни приглушённым, мягким светом. Витражи, изображавшие скорбные лики святых и хрупкие лилии, дробили солнечный поток на лоскуты цвета — густого винного, тёплого янтарного и глубокого синего, которые медленно плыли по тёмному дереву конфессионала, словно безмолвные участники таинства. Церковь Трёх Отречений сегодня была закрыта для прихожан, тишина в ней была плотной и звенящей, но в этой запертой каменной тишине, в мерцающем свете, сидящий в боковой кабинке гость имел особое — и единственное — приглашение: — Простите меня, святой отец, ибо я согрешила. — Мэрион? Зачем ты вернулась, дитя? — Я пришла поговорить о том дне, о произошедшем со мной зимой 66-го. С тех пор как я здесь появилась, я ни разу не упоминала этот случай, но все эти 20 лет я жила тем днём. Один и тот же сон, преследующий меня с 7 лет… и я в нём увязла. — Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи. Ищи ответы в себе, Мэри. — Прошлое не исчезает, пока мы помним всё. Эти воспоминания такая же часть меня, как и всё остальное. Я должна знать, прошу! — Извини, не могу. Ты ведь помнишь правила, Мэрион, или уже позабыла клятву? — О, правила… Святой Отец, Дэвид, это же я! Я всю жизнь посвятила поиску пропавших, не имея ни малейшего представления о том, чёрт возьми, кем являюсь сама. — Вы были детьми, упокоенными для Мира. Чем бы вы не жертвовали, молчание — ваш приговор. — Но ведь так было, пока вы не дали нам имена, Дэвид. Мне было достаточно вас одного. В какой-то момент вы стали всем моим миром, и продолжаете быть им до сих пор для тех, кто всего лишился. Вы имели неосторожность подарить нам надежду, так не поворачивайтесь спиной, когда нужны. Это больше не только твой крест, Дэвид, пришла моя очередь нести это бремя, расскажи мне всё, ты должен, иначе не видать тебе покоя. — Маттео… — Наконец назвал меня по имени. Так я ещё могу называть это место… домом? — Я ничего не слышал о тебе 9 лет, Маттео, но наши двери всегда для тебя открыты. Я хочу помочь, — Так помоги, — но ты должна спасти себя сама, Маттео, прямо, как тогда… зимой 66-го. — Ч-что это значит?.. Что. тебе известно? — Есть человек, который знает о случившемся побольше моего, ты должна услышать эту истину из его уст, как и я однажды. Ваша связь куда глубже, чем ты думаешь. Вас с ним связывает бремя избранности. Обстоятельства и судьба избрали его инструментом твоего спасения, и, спасши тебя, он спас и себя. С того самого дня и до сих пор, вы с ним связаны общей болью. Он сохранил её для тебя, пока ты не будешь готова её принять. Он был рядом всё это время, присматривал за тобой, его крёстной дочерью, пытаясь сделать твоё время пребывания здесь терпимым. Все эти годы я наблюдал за самоотверженностью этого человека, смотрел, как он жертвует собой, преодолевая эгоистичное желание быть рядом, неся в себе раны прошлого, чтобы передать их тебе однажды. В тот день я поклялся ему, что не скажу тебе ничего, пока ты сама не спросишь, тогда я укажу тебе путь и освобожусь от клятвы. Прости, что сомневался в тебе, Маттео, но я должен был проверить твою решимость. Ты пришла ко мне за Откровением, но получишь Благословение. Я благословляю твоё становление на путь Истины. Человек из твоего прошлого, твой Крёстный Отец — Леонард Бланель. Ему ты обязана тем, что получила шанс на вторую жизнь. Ты найдёшь его в небольшой рыбацкой хижине на окраине штата. Езжай по U.S. Route 1, до Роквуда, пока не уткнёшься в побережье. Там всё началось, там всё и закончится. Отныне ты, Мэттео Бланель, обрела Отца Своего и Святого покровителя. — Спасибо, святой Отец, спасибо, Дэвид, спасибо… — Что же, иди дитя, Он уже заждался.

«И да прибудет господь с тобой.

Да укрепит Он твоё сердце,

да укажет тебе путь

и да окружит тебя Миром Своим.

И ныне и присно, и во веки веков.

Аминь!»

— Аминь.

***

Рыбацкая хижина (Роквуд, Мэн) ~ (25.11.1986 г.) ~ 14:00 P.M.

Дорога утонула в рыжем хвойном лесу, когда машина свернула за поворотом на последний отрезок шоссе 6/15. Вдалеке уже проглядывались очертания хижины. Мэрион сбавила скорость, и гравий под колесами издал характерное скрежетание. По мере приближения свежие запахи хвои, сырой глины и чего-то металлического, исходящего от самой воды, постепенно наполняли салон, принося ощутимую прохладу. Сосны шептались на ветру, послышались крики чаек и монотонное, настойчивое постукивание — о деревянный столб у причала бился отвязанный швартов. Мэрион остановила машину, не доезжая, по привычке оценивая обстановку, всматриваясь, подмечая. Сердце билось, отдавая пульсацией в ушах, так сильно, что заглушало шум мотора. Она смотрела сквозь лобовое стекло на каменный забор из собранных с берега валунов, там сушились рыбацкие сети, развешанные с педантичной аккуратностью — каждая ячейка расправлена. Это была не картина забвения, а тщательно сохраняемый распад. Порядок в том, чтобы вещи тихо и достойно разрушались на своих местах. За необъятной бирюзовой гладью вздымалась, как острый зуб, гора Кинео. Рядом теснились сизые горы Спенсер, — все здесь заговорщики и молчаливые свидетели. Хижина смотрела на озеро двумя темными окнами. Под ними, у самой воды, ютились причал и доки — небрежная, но крепкая паутина из потемневших досок и канатов. На привязи стояли каноэ и несколько каяков. На крыльце, под навесом, царил хаос — разобранные моторы, блестящие начищенной бронзой карбюраторы, аккуратные ряды гаечных ключей, пахнущие маслом и бензином. Осмотревшись, Мэрион заглушила двигатель и вышла из машины, оставшись наедине со звенящей тишиной этого Богом забытого места. Первые следы владельца дома обнаружились на пыльном капоте пикапа, припаркованного в тени, — отпечаток ладони рядом с чистым, вытертым до блеска прямоугольником, — местом для новой запчасти, не хватавшей ему самому. Дверь в хижину была приоткрыта, приглашая зайти внутрь, словно её ждали здесь давно. Она сделала шаг, — под ногами неуместно громко скрипнула половица. Второй — толкнула дверь, и та отворилась. Третий — она зашла без спроса, без стука. Четвёртый — порыв ветра отозвался звоном крючков и снастей. Пятый — пахло старой бумагой, пылью, сигаретным дымом и одиночеством. Шестой — убранство хижины напоминало мрачный лабиринт, баррикаду от внешнего мира, от банальности, где он может предаваться своей одержимости, утопать во мраке собственных мыслей. Седьмой — матрас в углу комнаты на полу, рабочий стол, заваленный папками, книгами, пепельницами, пустыми банками из-под пива и пачками сигарет; повсюду коробки с архивными материалами, досье, некрологами, фотопленками, кассетами, картами местности (с акцентом на сельские приходы), соединенными тонкими линиями в какой-то необъяснимой, но в то же время системной последовательности. Восьмой — этот кокон из беспорядка и навязчивых идей — честная гниль, без прикрас, только голое, неприкрытое поиском правды сознание, утопающее во мраке собственных мыслей. Девятый — фотография бледной женщины с младенцем на руках. Мэрион замерла, завороженно глядя на неё, что-то в этой фотографии вызывало трепет. Она напоминала «Одигитрию», если бы не пустота в центре — там, где должен был быть Он, запечатляющий свою семью. Позади послышалась поступь шагов, она обернулась не сразу, лишь когда дверь вновь знакомо скрипнула. Он вошёл, вытирая руки ветошью. Не старик. Мужчина, из которого время и горе сделали сухую, прочную древесину. Её зацепил его несколько остекленевший взгляд, который видел слишком много — сквозь жгучий огонь и мутную воду, сквозь чёрный порох и едкий дым, сквозь смерть. Он не улыбнулся. Просто кивнул, как будто давно этого ждал, и в его глазах мелькнуло не удивление, а усталое узнавание. Здесь, на этом мысу, он, наверное, пытался выжечь память шумом мотора, усталостью в мышцах, сосредоточенностью на винтах. Но единственная фотография в доме была намеренно выставлена на показ, нет, забывать он не собирался, наоборот, он продолжал терзаться чувством вины, мучить себя, — это была и тюрьма, и крепость, а он был и стражем, и узником: — А ты не торопилась. — А ты не удивлён. — Никто не знает, когда что-то сломается, — ответил он, — это люди слишком долго живут, чтобы помнить всё, чтобы успеть забыть. За окнами озеро Музхед дышало холодным паром. Гора Кинео отбрасывала длинную тень, доставая до самого порога хижины. Это был не дом. Это была ловушка для призраков, мастерская по ремонту всего, кроме душ, и последний наблюдательный пункт на краю мира, откуда видны только водная ширь, неподвижные горы и уходящая в туман дорога, по которой можно было не вернуться. Он выбрал остаться. Чтобы чинить моторы, слушать, как стонут волнорезы, и смотреть, как тени Спенсера каждый вечер накрывают озеро, словно покрывало. — Полагаю, ты знаешь зачем я… — Я уж думал, ты не придёшь, так этого боялся. Я ждал тебя, ждал очень давно. Знаешь, у меня ведь была дочь, но она умерла в раннем детстве, избавив меня от греха отцовства. Слишком эгоистично было проецировать еë образ на тебя, но тогда иначе я не мог. Я всегда держался на отдалении, наблюдал со стороны, не смея приблизиться, я просто дал тебе время пережить всë это. Время, которого не было у меня. И ни в коем случае не хотел допустить, чтобы смятение и боль сожрали тебя изнутри живьëм, как меня однажды. Я бы не смог смотреть второй раз, как ты умираешь. Я решил ждать столько, сколько потребуется подходящего момента, когда вред будет уже нанесён, чтобы ты была готова, чтобы ты смогла понять. И я был уверен, что могу доверить тебе эту тайну, и что ты сможешь её вынести. Все эти годы это давало мне силы двигаться дальше. Спасши тебя, я перестал быть жертвой, но и ты жертвой не была. — И… кем же я тогда была? — Ты — преследователь, Мэрион. Рихарт… твой Отец учил тебя охоте, хотел, чтобы ты была готова ко всему. Он и сам был таким, никогда на других не полагался, особенно после смерти Констанс. — мама… — едва слышно прошептала Мэрион, Леонард кивнул: — Стоит тебе обмануться однажды, станешь подозревать каждого, поэтому и рассчитывать должен только на себя, только так ты сможешь выжить. — Это его слова. — Прости, но я тебя совсем не знаю, а ты знаешь обо мне всё. Хоть понимаешь как это выглядит со стороны? Смахивает, как минимум, на сталкерство, доксинг или того хуже — похищение, может, имел место вуайеризм. И я не вижу ни одной причины, чтобы доверять тебе. Меня с тобой ничего не связывает, и я тебе ничего не должна, как бы тебе не хотелось поиграть в Семью. — И всё же, ты здесь, в поисках Ответов, а я всё ещё не в наручниках. — Ситуация, надо признать, патовая. Единственное, что останавливает меня, это моё право знать правду. Даже Дэвид знал, знал, и ничего мне не сказал. Вы все чего-то ждали… когда придёт время, наступит подходящий момент. Не только ты держался на расстоянии, не только ты избегал меня. Тебе нужна была дочь, а мне Отец. Почему ты отдал меня в приют, почему не удочерил тогда? Знаешь, мы могли бы использовать друг друга, дай ты нам тогда шанс. Но уже слишком поздно, момент упущен… Ты упустил его с самого начала, не так ли, Лео? — Я понимаю, ты злишься и у тебя много вопросов. Я расскажу тебе всё. Прости, что врал тебе, прости, что скрывал, хотел бы иначе, но не вышло. Так было нужно, Мэрион… Нужно ради твоей защиты. — Что-то не припомню, чтобы проходила по программе защиты свидетелей. И что же такого ты скрываешь о том дне, что это могло поставить мою безопасность под угрозу? Почему информация засекречена? Я была в архивах, читала полицейские отчеты и некрологи, всё выглядит так, словно дело замяли, не очень-то стараясь и расщедриваясь объяснениями. — Файлы не врут, Мэрион, они не договаривают. Ты права, именно затем, чтобы прикрыть кого надо, избежать паники. — А это уже вторично. Итак, начнём с простого, кто ты? Кем ты приходился Отцу? — История нашего знакомства корнями уходит в 63-й год. Мы познакомились в зале ожидания психиатрической лечебницы Санникрест. У меня была жена — Джилл. Не помню, когда это началось, но раньше я никогда не замечал за ней каких-либо странностей. Мы были счастливой семьёй, она работала медсестрой, а я патрульным в полиции. Джилл очень хотела ребёнка, но после родов в ней что-то сломалось. Ей диагностировали параребулит. Редкое наследственное заболевание, искажающее восприятие реальности мозгом и его реакцию на стимулы. Как-то я принёс ей цветы, думал порадовать, но это только спровоцировало очередной приступ. Лепестки роз показались ей острыми лезвиями, а шипы — иглами; боль была такой сильной, что врачам пришлось колоть ей успокоительное. Больные парарибулитом неизлечимы, однако существуют лекарства, позволяющие лечить его паллиативно. Всё, что ей оставалось, — плацебо, ослабляющее симптомы, но не устраняющее причину болезни. Этот суррогат брал взаймы у её будущего, оттягивал момент следующего приступа, который мог начаться также внезапно, как и пропадал. Не помню сколько ночей провёл в больнице, но большую часть времени Джилл просто спала. Иногда у неё отмечалась гиперсомния, она могла проспать 13 часов к ряду и чувствовать себя уставшей. Иногда её вводили в медикаментозную кому, когда были особо сильные приступы, чтобы она не навредила себе. Я точно не знал, когда она могла проснуться, это могло произойти внезапно, и я старался как можно больше времени проводить с ней, чтобы, когда она проснётся, она не оставалась в полном одиночестве. Мне хотелось верить, что моё присутствие давало ей надежду. Это было наивно, но это всё, что я мог. Когда я сжимал её пальцы, дыхание становилось ровнее, страх отступал. Несмотря на наследственность, заболевание развивается не у всех носителей. В некоторых случаях катализатором могут послужить внешние факторы. И в её случае — это стало рождение Саманты. Она любила дочь, но не могла к ней прикоснуться. Она была убеждена в том, что симптомы рано или поздно проявят себя и у малышки, — и это не вопрос если, это вопрос когда. Джилл боялась самой себя, своего больного воображения… Того, что может сотворить с Сэм собственными руками. И однажды её опасения подтвердились, она устала бороться… И тогда она… убила Саманту и покончила с собой, в третий день рождения нашей дочери. — Боже, это… ужасно… Леонард, мне… мне жаль, мне ужасно жаль… — Тебе жаль, мне жаль, всем жаль. Это ничего не меняет, знаешь ведь. Ты ведь её не убивала, всё эта проклятая болезнь. И я сам виноват в том, что намеренно оставался слеп ко всему, кроме того, что можно увидеть глазами. — Я знаю, тебе не нужна моя жалость, но не о сочувствии речь. Сочувствие — это забота о чужом несчастье, я же тебе соболезную, потому что мне знакома эта боль. Как ты и сказал, момент, когда что-то сломается, предсказать невозможно. Когда мне исполнилось 26, произошёл один инцидент, и тогда… что-то во мне открылось, а раньше… оно спало. Я начала вспоминать, медленно, обрывками. Возвращалась в тот день снова, снова, и снова… пока форты, что моя психика так старательно возводила, окончательно не рухнули, оставив меня наедине с кошмаром и вопросами без ответов. Я словно застыла месте, не приобрела ничего, кроме возраста. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, вот только я вне времени, и я начала сомневаться — живу ли вообще? Кто ты вообще такой, когда у тебя нет никаких воспоминаний? Просто оболочка? Кусок мяса? Личность? Биологическая марионетка с придатком сенсорного опыта и чувств? — Твоя мать, Констанс, тоже страдала от этого заболевания. Пока оно было диагностировано в инициальной стадии, ей назначили курс ЭСТ. Моя жена тоже проходила через это, годом ранее, но такое лечение ей не подошло. На тот момент я всё чаще бывал в больнице, у Джилл была уже манифестарная стадия. Там я и познакомился с Рихартом. Наши разговоры, двух отчаянных, ожидающих своих обречённых жён в «раковой» очереди безнадёжно больных, очень помогали мне. В перерывах между обсуждением диагноза, мы говорили и на отвлечённые темы, — о политике, кризисе, холодной войне, в частности Вьетнамской, — обо всём на свете. Мы действительно слышали и понимали друг друга, а не только лишь ждали своей очереди заговорить. И эти часы превратились из мучительного ожидания в терпимое чаяние за интересной беседой. Самым сложным было смириться с собственным бессилием, принять то, что тебе не под силу остановить неизбежное. После того, как Констанс поставили диагноз, она стала затворницей и почти не выходила из дома, опасаясь приступа. Она продолжала принимать лекарства, которые выписывал врач, в надежде на изменения. И… ей они даже помогали, первое время правда. — Что с ней стало? — Вот уже 22 года она числится без вести пропавшей. Год шоковой терапии и курса различных препаратов в Санникрест, к сожалению, должного эффекта не возымел, было принято решение о её госпитализации. Следующей же ночью она сбежала из Санникрест, в тот день произошел сбой системы, она воспользовалась паникой, начавшейся среди пациентов и персонала, а потом её не досчитались на вечернем обходе. Мы сошлись на версии, что кто-то вмешался извне, но так и не смогли установить кто, ещё один висяк за мою карьеру. Мы подключали SAR и волонтёров, сотни бессонных ночей и безрезультатных вылазок, казалось, мы обошли каждый закуток, проверили каждый закоулок… все маршруты, но так и не смогли найти её. Твой отец не находил себе места, а у меня была больная жена, маленькая дочь и куча других нераскрытых дел, если бы я тогда уделил этому чуть больше времени, может, я бы смог её отыскать, но я этого не сделал… — Но… ты хотя бы попытался, раз она сбежала и бросила нас с отцом, на то у неё были свои причины. Ты сделал всё, что мог тогда, хотя бы за это, я уже тебе благодарна. Так что не вини себя, ладно? — Знаешь, у Джилл ведь началась ремиссия, её даже выписали из Санникрест. Она выглядела счастливой в тот день, когда вернулась домой, хоть и была уже бледной копией себя прежней. Тогда она уже знала, как намерена поступить с собой и… нашей дочерью. Она лишь ждала, когда я потеряю бдительность, начну снова ей доверять, отлучусь по работе и оставлю её наедине с Самантой. Я так устал за эту плеяду, на меня столько всего навалилось, что в какой-то момент я словно отключился, расслабился, обманулся этой мечтой, что всё снова будет, как раньше… И моя безответственность обернулась мне всем. — Сказать тебе, что вижу я? Заботливого мужа, который любил свою семью, который оставался рядом и в радости, и в горести, тогда, когда другие бы уже давно сбежали, до сих пор живущего тем страшным днём. Тебе хватило мужества помнить, а я так беспечно всё забыла, это мне нет прощения, Леонард. — Ты ничего не забыла, Мэрион, ты всегда помнила, ярче, чем я, детальнее. Истина всегда была здесь, — он прикоснулся пальцем к своему виску, — А бумажная… та правда, что меняет что-то в мире, она похоронена под тоннами других бумаг, под землёй, под табличкой вещдоков. Иногда правда — это не факт, а тишина. Тишина, в которой слышно эхо. И правда в том, что это я заставил тебя забыть, чтобы ты не натворила дел. Я помешался на этом желании оберегать тебя, поэтому боялся держаться рядом. — В каком смысле заставил? — Я прибегнул к гипнозу. Обратился к лечащему врачу моей жены и твоей матери. Он сделал это для тебя тогда. Сегодня я расскажу тебе всё, что знаю, но есть то, что помнишь только ты, и чтобы это вспомнить, тебе нужно найти его, только он может вернуть тебе то, что тогда забрал. Я просто хочу быть уверен, что твоя психика выдержит это, что ты готова к последствиям. — Последствиям? О чём ты? — Со временем… я понял почему Джилл так поступила. Когда видишь раненое животное, тебе хочется спасти его, но и добить тоже. Это неприятие слабости, такое же естественное, как материнский инстинкт. Поступив так, она забрала у Саманты будущее, но и избавила её от боли. Также ты поступила со своим Отцом… — В тот день… — слова давалась с трудом, — на озере Мусхед, — дыхание стало прерывистым, — я ведь… — от Осознания содеянного навернулись слёзы, — убила… — сердце пропустило удар, — Рихарта? — прошептали дрожащие губы откровение… — Когда я нашёл тебя, была годовщина смерти моей жены и дочери. Тогда я сидел в патрульной машине, выпивал и приставил к виску пистолет. Секунды текли медленно. Забавно, подумал я тогда, — везёт тем, кто не знает, когда часы остановятся, но ирония в том, что именно это лишает их ощущения жизни. Я собирался было нажать на спуск, но в этот момент услышал передачу по рации. Сообщалось о стрельбе в районе Silver Creek. Старый рефлекс, долг или странное предчувствие, — даже не знаю что из этого заставило меня убрать оружие и включить двигатель. Когда я приехал на место, в глаза бросалось место ДТП. Один автомобиль сошёл с дороги, врезался в дерево; другой — упал со склона и перевернулся. У подножья склона, на побережье, распласталось тело мужчины. Я подбежал к нему и не мог поверить своим глазам. Как же мир оказался тесен, когда я опознал в нём Рихарта. Он был уже мёртв, когда я его нашёл. Судя по всему, от столкновения, он вылетел из машины и упал навзничь, сломав позвоночник и повредив рёбра. Кончики его пальцев почернели, значит было задето лёгкое, и начался пневмоторакс. Он уже не дышал, но наверняка боль была адская, он пытался кричать, хватаясь за горло, но захлёбывался собственной кровью. Тот, кто пристрелил его, уж поверь, проявил милосердие. Даже прибудь я раньше, после таких травм, он не дожил даже до прибытия реанимации, не то, что до больницы, и нет никаких гарантий, что потом бы он смог ходить. Представь только, ровно через год после смерти жены и ребёнка, я теряю и лучшего друга. Я тогда находился в состоянии аффекта, даже не сразу смог оценить обстановку и понять, что в машине он был не один. Минуты моего промедления тогда могли стоить тебе жизни. — Но ты успел, ты ведь спас меня. — Когда я взял тебя на руки и почувствовал, как твоё маленькое тельце цепенело от холода, во мне что-то изменилось, словно кто-то щёлкнул переключателем. Я не мог потерять тебя снова. Только не тебя. В ту ночь я не нашел смерти. Я нашел причину жить. И новую войну — уже не с призраками прошлого, а за будущее, которое мне доверили. По-началу я и правда хотел тебя удочерить, но в ходе расследования инцидента, всплыла причастность влиятельных людей. На меня смотрели косо, если бы я полез, они бы ко мне присмотрелись и нашли тебя. Этого я никак допустить не мог, поэтому спрятал в церкви Трёх Отречений. Но мало было спрятать тебя от них, я должен был спрятать тебя от тебя самой для дачи ложных показаний следствию. Отчёт изначально был скомпрометирован. Напиши я, что ты убила обоих, они бы упекли тебя в Джунипер Хилл, а может, и куда похуже. Там, я бы уже не смог присматривать за тобой. Наоборот, там тебе бы промыли мозги, пичкали экспериментальными препаратами, поддерживая в изменённом состоянии, всегда на грани… вели бы круглосуточное наблюдение, даже пытали током и горячей водой. Мне доводилось видеть последствия сломанных детских жизней после таких учреждений. Многие были абсолютно не приспособлены к жизни во внешнем мире, очень внушаемы, подвержены влиянию извне, имели, так называемое, институцианализированное мышление, подобное тому, что прививают преступникам в тюрьмах. — И что… случилось потом? — После пропажи Констанс, Рихарт не мог более оставаться в вашем старом доме, там было слишком много воспоминаний. Он продал дом, забрал тебя и уехал в Луизиану, откуда продолжал присылать мне письма. Он искал тихое место, где вы бы могли начать всё сначала, теперь уже вдвоём. Но неудачи поджидали его за каждым поворотом. Никто и представить не мог, что в глухих болотах среди особняков старой аристократии Луизианы десятилетиями существовал культ. Его основали могущественные семьи вроде Леду и Таттлов, в прошлом плантаторские и промышленные династии Юга. Человек, чьё тело достали из озера, — Матиас Эйвери, он был работником школы Таттла — Царицы Ангелов на Пеликан-Айленд по программе религиозного образования Wellspring, альтернативного глобализированному обучению в сельских школах, организованной Евангелистами. Династия Таттлов финансировала целую сеть таких школ по всему Байу и открывала новые. У них была своя программа христианского образования. Кто бы мог подумать, что частная школа-интернат для девочек, основанная в 60-х, служила прикрытием для культа. Ты тогда пошла во второй класс, там тебя и заприметили. Они принимали в основном детей из бедных и маргинальных семей, зная, что общество не обратит внимание на их исчезновение. Или тех, кто бежал от чего-то, и кому невыгодно было на новом месте привлекать к себе лишнее внимание. Это был как раз ваш случай. Что произошло дальше — точно не знаю, это тебе предстоит вспомнить самой, скажу одно — в дни зимнего солнцестояния, дважды в год, они проводили особо жестокие ритуалы жертвоприношения. Всё это, так или иначе, оказалось связано с праздником Сатурналий. — Почему именно Сатурналии? — Астрономически, эти дни несут особый символизм, считается, что зимние и летние солнцестояния ускоряют конец времени. Как и бывает в подобных сектах, они пророчили Апокалипсис и хотели властвовать в грядущем, новом, мире, приближение которого ускоряли всеми возможными способами. — Для поддержания порядка необходима власть, а для сохранения этой власти обязательно нужно применять силу. Хочешь сказать, причина похищений заключалась в этом? — Власть ничего не делает, она откладывает яйца, становясь паразитом, которого нужно кормить. Она даёт больше могущества, подпитываемая гневом, но убирает преимущества силы. Так и Луизиане была характерна Сантерия, обусловленная жестокой историей рабства и угнетения, в исходе которых смешались католическая вера, вуду и суеверия. Плодотворная почва для возникновения апокалиптических и синкретических культов. Как принято на подобных празднованиях, они выбирали Королеву, отмечая её короной из веток, в подношение их тёмному богу. Остальных, тех, кто не подошёл, они держали в рабстве в заброшенных церквях и школах, используя для утех элиты. На фотографиях все принимающие участие стояли вокруг детей в звериных масках, так они скрывали лица и отказывались от человечности. У их культа была ещё одна отличительная черта — спираль. Адепты наносили её на тела своих жертв, а себе делали татуировки с ними… Это была их особая метка, — символ конца времени. Уж не знаю кому именно они поклонялись и какого говна начитались, чтобы такое творить, но всё это изуверство — не более, чем садистское оправдание для абсолютной безнаказанности и власти над жизнями слабых и тех, до кого никому нет дела. Я выследил одного подонка и пристрелил на месте сволочь, без суда и следствия. У него были приводы раньше, за изнасилования и наркотрафик. Он был фермером, держал детей в амбаре и насиловал их, я нашёл у него листовку Друзья возрождения Христа с библейским стихом со словами Христа в Евангелия от Матфея, до сих пор помню: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я упокою вас». В конечном счёте, эта зацепка привела меня к старой церкви в Юнисе. Когда я туда приехал, она оказалась заброшенной. Но кое-что мне найти всё же удалось, — там был рисунок во всю стену… рисунок жертвы — женщины со связанными перед собой руками, склонённой головой, словно она молилась, а на макушке закреплена корона из оленьих рогов. На этом след секты оборвался, новых улик не было, а доказательства становилось находить всё сложнее… В скором времени мне пригрозили, отстранили от дела, понизили в звании и перевели обратно в патруль, на тот раз уже до пенсии. Но мне было уже всё равно. Как вспомню, отплюнусь, последнее, что сказал тот выблядок мне тогда: «Они были здесь до вас, они будут после. Моя семья живёт здесь очень давно». Иногда можно победить монстра в болотах, но систему, которая порождает и защищает его, — почти никогда. — Чем ближе ты был к тому, чтобы убить зверя, тем отчётливее понимал, — монстры не истекают кровью, они дышат нами… А знаешь, Леонард, я ошиблась на твой счёт. Мне казалось, ты стареющий затворник, терзающийся чувством вины и горестью сожалений, напивающийся по вечерам, чтобы наказать себя за упущенное, заперший себя в этом склепе на краю мира. Но всё это время ты тщательно искал доказательства. Пристрели меня, если я не права. Но всё эти карты… старые отчёты, разбросанные по твой комнате, есть же ещё много мест, которые нужно проверить. Судя по этим отметкам, — она провела рукой вдоль кнопок и красных флажков на карте, — ты объездил уже пол страны, кто-кто, а ты точно зря времени не терял. — А ты наблюдательна, Мэрион, — усмехнулся Лео, — вся в Отца, — и по-дружески хлопнул её по плечу, — Когда я нашел тебя, ты произнесла только одно имя — Майкл. На этом всё и заканчивается. — Ты узнал кто этот Майкл? — За всё время расследования, этого мне так и не удалось выяснить, подозреваю, один из тех ублюдков, что похищал детей. Может, ты вспомнишь? — Да уж, ты ведь позаботился о том, чтобы я помнила всё. — Возвращение на место травмирующих событий, может послужить триггером к извлечению подавленных воспоминаний. Ты готова вернуться туда, Мэрион? — А у меня есть другие варианты? — Тогда… прокатимся?

***

Побережье озера Мусхед, район Silver Creek ~ (25.11.1986 г.) ~ 18:00 P.M.

Машина подъехала к Silver Creek и остановилась. Леонард заглушил мотор и вышел первым. Я сидела в машине, долго сидела, глядя на озеро вдали. Собравшись с духом, я последовала за ним на холод. Небо было белым, как тогда. Но теперь я помнила не только запах бензина, но и его лицо, глаза, смотрящие с отчаяньем, виной и благодарностью. Этот взгляд… как я могла забыть… И то, как его зрачки потухли, расширились, стали плоскими и пустыми. Мне было семь, и я стала свидетелем убийства, и я убила сама. И всем вокруг было проще в этой удобной лжи. И я была ее частью, намеренно оставаясь в неведении, живя в самообмане. Теперь мне предстояло вернуться в этот кошмар: — Так это… здесь… всё произошло? — Да, твой отец… лежал ровно на том месте, — он указал на подножие склона, переходящее в песчаное побережье, озеро ещё не покрыл лёд. Казалось странным, что на месте трагедии, произошедшей здесь 20 лет назад, снова распустились цветы, сквозь кровь и пепел, словно ничего и не было, пробивалась новая жизнь. В глубине своих мыслей, Мэрион хотелось, чтобы здесь всё гнило и разлагалось, было мёртвым, как и в тот день, как и у неё внутри, невыносимо было смотреть на это место сейчас; — Знаешь, я ведь похоронил его на утёсе горы Кинео. Навести его могилу, раз уж мы здесь, порадуй старика, ему будет приятно. — Да уж, а лучше места ты не нашёл? — с пренебрежением отозвалась Мэрион. — Ну же, не будь такой упрямой, это не самое плохое место. Знаешь, судьба в каком-то смысле сжалилась над моей дочерью, и я иногда даже благодарен ей за безболезненную смерть в счастливом детстве. Осторожнее с доверием, Мэрион, близкие ранят больнее всего. — Это точно, старина, — она по-приятельски ударила Леонарда кулаком в плечо. — Ну, я пошла, — махнула она ему рукой. — Всё ничего: я здесь; я здесь всегда… — отразил он её жест ей вслед.

***

И всё-таки, Леонард, оказался прав, это и впрямь, было хорошее место для могилы. Тихое и спокойное. Отсюда открывался отличный вид, озеро Мусхед было, как на ладони. Безымянное надгробие на краю света и только нам с Леонардом известно кто похоронен здесь. — Пап, знаешь, я как-то задумалась о месте, в которое бы хотела вернуться, о счастливом воспоминании из прошлого. Но чем дальше искала, тем бледнее они становились. И я поняла, что такого места нет. Мне было некуда возвращаться. Сама не заметив, я забыла, что у меня всё это время был дом. Все эти горелые вафли на завтрак делали меня счастливой. Когда мне было страшно по-ночам, ты держал меня за руку. Признаться, мне было неважно что это будет, главное, что это было от тебя. И все эти маленькие мгновения вдруг становились бесценными. Я чувствовала безмятежность и заботу, которой ты одарил меня. Я до сих пор чувствую твою любовь. И я хочу сказать Спасибо, спасибо за все те мгновения, что был рядом, я люблю тебя… Прости, что не пришла раньше, прости, что всё забыла, прости, что подвела тебя, Отец, прости, что забрала тогда твою жизнь, прости, прости меня… Я найду маму, слышишь? Годы работы в SAR показали мне, что если ты не нашёл тело, сколько бы времени ни прошло, всегда остаётся маленькая вероятность, чуть меньше 1%, что тот, кого ты ищешь, ещё жив. И я не сдамся, пока она не будет равна 0. Теперь я всё знаю, а что не знаю, то вспомню, и… завершу начатое Леонардом. Я отомщу за нас, за таких, как я. Так что я хочу, чтобы ты знал, что твоя жертва не была напрасной. В конечном счёте, есть ещё много людей, которым требуется помощь. Знаю, ты учил полагаться только на себя, тому, что нельзя спасти всех, но я ведь тогда была мала и беспомощна, а ты меня не бросил. И мне хотелось бы верить, что ты поступил так не только потому, что это была я, а потому, что поступил бы так, будь это незнакомец. Не смотря на твои слова, будь это взаправду, ты бы не прошёл мимо, пап, уж я то знаю, знаю… Поэтому я найду и спасу тех, кто во мне нуждается; тех, кому никто не верит, и кто потерял свой дом после всего, они заслуживают хотя бы этого, пристанища, всем ведь нам нужно своё место в мире, и я рада, что сумела найти своё… Знаю, что не смогу помочь всем, но я хотя бы попытаюсь, ладно, пап? Ладно? — горькие слёзы стекали по щекам Мэрион, она сидела на коленях перед могилой своего Отца, сжимая пальцами надгробие так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Но прежде всего я… я… отыщу Истину — и тогда холод, настоящий холод 66-го, что все эти 20 лет таился внутри, воплем вырвался наружу…

***

— Ну, ты как? — понимающе-участливо спросил Леонард. — А по мне не видно, как я? — Ну да, накричалась ты вдоволь, — они рассмеялись, — С другой стороны, когда ещё представиться шанс вдоволь поорать? — И правда, бывало и хуже… И всё же я рада, что наконец смогла попрощаться, теперь-то меня ничего не держит… — Я хочу, чтобы ты знала, что никогда не была одна. Я всегда присматривал за тобой, как твой сраный Ангел Хранитель, и до поры, беды обошли тебя стороной, а значит со своей задачей я справился. Твоя жизнь уже давно в твоих руках, Мэрион, ты выросла сильной, как он и хотел, и черт возьми, он бы тобой гордился, как горжусь сейчас я. — Про силу ты верно подметил. То, что нас не убивает, просто делает это медленнее. Да и вообще, хочу быть тефлоновой. Спасибо тебе, Леонард. Я не забуду того, что ты сделал для меня и моей семьи. — Тогда… позволь спросить. Теперь, когда ты знаешь всё, как ты поступишь? — Хмм… Прокатимся?