Часть 1

– Ты бьешься совсем не как Харконнены, – произносит Фейд-Раута так, будто это стало для него откровением. Они кружат друг вокруг друга по тренировочной арене в одном из огромных помещений баронского дворца; стены вздымаются над ними титаническим остовом реберной клетки, свод теряется где-то в полумраке, и мягкий белый свет суспензорных ламп не в силах рассеять тени. Раб мягко ступает босыми ступнями по мелкому белому песку, так не похожему на рыжую пыль Арракиса; он спокоен и сосредоточен, будто хищник, готовящийся к прыжку. Фейд отражает его движения, словно зеркало – здесь, на арене, в черной чешуе тренировочной брони, он похож на змею. Они оба безоружны – сегодня Фейд-Раута на удивление милосерден. – Не вся обитаемая вселенная вращается вокруг Гьеди Прайм, на-барон, – спокойно отвечает раб. Фейд весело скалится, обнажая черненые зубы. – Мой дорогой дядя с тобой не согласился бы, – говорит он с сухим смешком, – кто учил тебя драться? – Это уже не имеет значения, – отвечает раб, и в изменчивом калейдоскопе теней Фейду на мгновение кажется, что он болезненно нахмурился, – все они давно мертвы и больше не родятся вновь под этими звездами. – Атрейдесы? – спрашивает Фейд. – Ваши воины хорошо бились. Раб поджимает тонкие губы. Фейд-Раута уже привык, что его вопросы остаются без ответа, а потому удивляется, когда слышит тихое: – Нет. Мой дом был уничтожен задолго до того, как вы появились на свет, на-барон. Фейд вспоминает скучные уроки истории Империума и жгучие удары розог по обнаженным ладоням, вспоминает, с каким удовлетворением дядя рассказывал ему о богатствах, которые получил от дома Моритани давно, очень давно, когда… – Ты мастер дома Гиназ, – выдыхает он почти с благоговением, – возможно, последний из оставшихся. Какая редкость. Не жалеешь, что жив? Губы раба трогает тонкая, едва заметная, полная горькой иронии улыбка. – Я давно уже мертв, на-барон, – отвечает он, – сердце мое остановилось вместе с сердцем моего герцога. Фейд следит за его плавными, текучими движениями, за тем, как перекатываются под смуглой кожей крепкие мышцы. Как он осторожно, будто кошка, переставляет ступни по сыпучему песку, как… …едва заметно припадает на левую ногу. Попался, думает Фейд-Раута и улыбается про себя. Он бросается вперед, будто атакующая кобра, но раб уже ждет этого; они обмениваются ударами, ни один из которых не достигает цели – но Фейд молод, быстр и силен, и в этом рабу с ним не тягаться. Он хромает все сильнее, дышит все тяжелее, и, наконец, открывается – только затем, чтобы быть сбитым с ног меткой подсечкой. Фейд наваливается на него сверху, не давая двинуться, коленом вдавливает чужую руку в песок и едва успевает перехватить запястье второй, молнией метнувшейся к нему. – Попался, –  задыхаясь, говорит он уже вслух, и склоняется к чужому лицу. Раб смотрит на него в ответ с безмятежностью мертвеца, в его глазах ничего нельзя прочесть. – Я победил, мастер. Под его пальцами заполошно бьется живой пульс.